"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

Я посмотрела на море, бурлящее и темное. Сейчас, в разгар зимы, никто не рисковал отправиться в плавание.
— Антоний упомянул корабли. Он действительно ожидает, что мы поплывем к нему?
Эрос кивнул.
— Он сказал, что ты его не подведешь.
Неужели он приписывает мне чудодейственные силы? Или настолько лишился разума, что даже не подумал о весьма реальной для меня и любого, кто решится на столь безумное предприятие, возможности оказаться на дне морском?
Еще недавно я была так слаба, что не чувствовала себя способной выбраться за стены дворца. И что же теперь? Я поплыву по штормовому морю в Сирию.
— Отправляюсь к нему, — заявила я.
Если не утону в пути, мы скоро встретимся.
  
Глава 26
 
Я стояла на палубе триремы, качавшейся на якоре в гавани. Потребовалось время — и немалые деньги, — чтобы найти капитана, у которого хватило смелости (или безрассудности) выйти в бурное море. Разумеется, как царица я могла приказать командиру любого из военных кораблей; но в таком деле и в таких обстоятельствах я предпочитала действовать не принуждением, а убеждением.
Рядом со мной на раскачивавшейся палубе стоял, кутаясь в плащ и ругаясь себе под нос, Олимпий. Никто не хотел отпускать меня. Мардиан и Олимпий проявили редкостное единодушие, пытаясь меня отговорить, причем Мардиан ссылался на опасности плавания, а Олимпий — на угрозу для моего здоровья.
— То ты не в силах добраться до тронного зала, чтобы принять послов, то готова сорваться с места и тащиться в Сирию утешать Антония! — негодовал врач. — Если он нуждается в помощи, помоги ему — пошли ему солдат и денег. Поручи это кому-нибудь из чиновников. У тебя их пруд пруди, зачем они еще нужны?
Но я прекрасно понимала, что в данном случае эта логика, при всей ее безупречности, неприменима. Антоний сейчас особенно остро нуждался не только в помощи, но и в поддержке. Не отправиться сейчас к нему — значит окончательно подорвать его представление о чести. Так поступил бы Октавиан, но не я. Мне нужно встретиться с ним не только ради него, но и ради себя самой.
Я вспомнила свой сон, а потом — видение о том, как он отдает страшный приказ Эросу. Эти воспоминания вкупе с качкой усилили мое недомогание. Пошатнувшись, я схватилась за руку Олимпия.
— Это безумие! — сказал он, повернувшись ко мне. — Мы должны сойти на берег. Немедленно!
Олимпий согласился, чтобы я отправилась в путешествие, при единственном условии: если он сам будет сопровождать меня. Ради этого он оставил всех пациентов, своих студентов, Мусейон и Доркас, взял с собой весьма громоздкий ящик с лекарствами, компонентами для микстур и флаконами, которые собирался заполнить этими смесями. Правда, теперь ему не требовалось убеждать меня в необходимости принимать его излюбленный сильфион. Я и сама сознавала необходимость предохранительного средства, поскольку больше не могла позволить себе забеременеть: теперь мои силы нужны для другого. Я любила своих детей, и состояние беременности не было мне в тягость, но в нынешней ситуации такого рода испытание для моего ума и тела ни к чему.
— Давай хотя бы присядем. — Олимпий волновался.
Я слегка улыбнулась. На палубе имелось не так много мест, где можно присесть, но благодаря любезности капитана, подкрепленной моей щедростью, все они были к нашим услугам. Корабль был битком набит одеялами, туниками, обувью и плащами для восемнадцати тысяч солдат. Следом за нами собирались отплыть еще два судна, груженные зерном.
У нас на борту находилось и то количество денег, которое я решилась захватить в опасное плавание. С остальными средствами придется повременить: перевозить деньги и по суше, и по морю небезопасно. На море подстерегают шторма и пираты, на суше — разбойники и лавины. Вдобавок золото очень тяжелое: талант золота весит столько же, сколько большой ребенок, два таланта равны по весу женщине, а три — крепкому мускулистому мужчине. Перетаскивать такой вес с места на место нелегко, а на свой корабль я взяла около трехсот талантов золота.
 
Это плавание должно продлиться около семи дней: где находится пункт назначения, Эрос капитану объяснил, как мог:
— Севернее Сидона, это точно. Правда, подходящей гавани там нет, и не исключено, что придется бросать якорь и разгружаться далеко от берега.
Меня это не волновало — лишь бы добраться до места. А на берег я попаду на лодке или, если не будет другого выхода, вплавь.
Правда, при этой мысли я поежилась, плотнее закуталась в плащ и сказала себе: для того чтобы сигануть в ледяную воду, мне следует основательно укрепить здоровье за предстоящие семь дней. Если, конечно, я не рассчитываю на чудо.
Как только мы вышли из относительно спокойной гавани Александрии в открытое море, увенчанные пенистыми гребнями волны стали вздыматься выше.
Итак, путешествие по хмурому, бурному морю. Мою судьбу всегда определяла вода: сначала я плыла из Ашкелона в Александрию на первую встречу с Цезарем, потом — из Александрии в Тарс, в наряде Венеры, на встречу с Антонием, затем — из Александрии в Антиохию, снова на встречу с Антонием, уже на моих условиях. А теперь — в Сирию, где меня ждал новый Антоний: он поставил на карту свою репутацию и свое будущее, отправился в великий поход и потерпел сокрушительное поражение.
Странно, но с каждым днем, проведенным в этом холодном тумане, силы возвращались ко мне, словно их вливали в меня, пока я спала. Каждое утро я просыпалась и чувствовала себя лучше: ноги уже не так дрожали, мускулы окрепли. Олимпий приписывал это бульону, который он заставлял меня пить пять раз в день, и своим травам. Но под конец, хмыкнув, он признал: на меня, похоже, благотворно действует приближение к Антонию. Правда заключалась в том, что раз Антоний сейчас ослабел, я обязана стать сильнее, чтобы поддержать нас, как единое целое. Я знала это и лишь улыбнулась Олимпию, ничего не сказав.
Гавань — маленькая, низкая и безлюдная — показалась за серо-голубыми волнами. Позади нее прилепились дома деревушки, такой же маленькой, низкой и безлюдной. Все тускло, серо, ничто не оживляет пейзаж. Мы подплывали при сильной бортовой качке, и высокие волны грозили вышвырнуть нас на берег. Но капитан с помощью хитрых маневров сумел обмануть злобствующий ветер.
— Он достоин флота Секста, — заметил Олимпий.
Секст. На миг я задумалась: где он, объединил ли Антоний с ним свои силы? Но все прочие мысли исчезли, стоило мне увидеть на берегу одинокую фигуру, закутанную в плащ.
Он смотрел в море, стоя неподвижно, как статуя или вросшее корнями в землю дерево. Но когда корабль вошел в гавань, он сорвался с места и понесся нам навстречу.
Я бросилась к борту, возбужденно размахивая руками. Он тоже махал мне, и распахивавшиеся полы широкого плаща делали его похожим на бьющую крылами гигантскую птицу.
— Антоний! — воскликнула я. — Благороднейший император!
Увидев меня, он развернулся и устремился туда, где должен был причалить корабль. Плащ опал, а когда Антоний откинул капюшон и посмотрел на меня, я увидела, что он похудел и на его лице добавилось морщин.
Как только спустили трап, я сбежала на берег и кинулась в его объятия. Он обнял меня, прижал к своему грубому плащу и осыпал поцелуями, повторяя:
— Ты приехала, ты приехала…
Я была так близко, что могла лишь ощущать и слышать его, но не видеть.
Как же давно я не прикасалась к нему — целых восемь месяцев! Я вонзила пальцы в его плечо и почувствовала, что плоть между кожей и костями истончилась. А потом вспомнила увиденных во сне исхудавших, как скелеты, людей и поняла, что это коснулось и Антония.
Некоторое время мы стояли, обнявшись и прижавшись друг к другу, но внезапно он встрепенулся и отступил:
— Дитя? Как роды?
Ну конечно: он оставил меня беременной, но еще не успевшей располнеть. А сейчас я уже похудела.