"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

— Нет. Не можем.
От имени Цезаря мы обязаны преследовать их до самого сердца их твердыни — так же безжалостно, как сделал бы это он сам.
Снаружи доносился шум холодного дождя. Сейчас, в темную зимнюю ночь, с трудом верилось, что теплая погода вернется и Антоний действительно отправится в Парфию. Путь предстоял долгий — более трех сотен миль до назначенного места встречи с Канидием, а потом, после объединения сил, еще четыреста миль через горные перевалы и тропы к Фрааспе. До Экбатаны еще сто пятьдесят миль пути к югу. То есть в общей сложности легионы должны преодолеть около тысячи римских миль по труднопроходимой местности, на большей части которой их поджидают враги. Пеший переход в тысячу миль для армии в полном оснащении, отягощенной обозом, — нелегкое испытание. Можно считать чудом, если он доберется до Экбатаны к следующей зиме. К сожалению, все упиралось в горы: зимой они непреодолимы, и выступить раньше не представляется возможным.
— На это уйдет так много времени! — вырвалось у меня.
— Да, — подтвердил Антоний, вернувшись к столу. — А сколько времени потеряно из-за того, что приходилось откладывать подготовку кампании! И все из-за Октавиана: он просил меня о помощи, призывал в Италию, назначал встречи, а потом от них уклонялся. — В голосе Антония прорывались непривычные нотки гнева. — Он чинил помехи на моем пути, чтобы оттянуть начало похода.
— Да, и мы прекрасно знаем почему, — подхватила я. — Он не хотел, чтобы ты занял то положение, что уготовила тебе судьба. Благодарение Исиде, теперь твои глаза открылись, и ты увидел подоплеку его коварных маневров! Пусть в следующем морском сражении Секст потопит его корабли! Пусть к твоему возвращению из Парфии от Октавиана не останется ничего, кроме выброшенного на берег разбитого корабля без мачты!
— Ну, ты увидела все, что хотела? — вежливо спросил Антоний, сворачивая карты.
— Да.
Во всяком случае, я увидела и оценила размах стоящей перед ним задачи.
— Я непременно провожу тебя. По крайней мере, до Армении, — заявила я. — А может быть, и дальше.
— Буду рад, конечно, — с удивлением сказал он, — но только…
— В конце концов, разве я не поддерживаю твою кампанию египетскими деньгами?
Я вложила в его поход триста талантов — достаточно, чтобы содержать шесть легионов в течение года. Антонию было трудно собрать средства на Востоке, где все было выжато сначала Крассом, а потом парфянами. Требовать у союзников не имело смысла: у них почти ничего не осталось.
— Постараюсь тебя не отвлекать, — добавила я, не удержавшись от того, чтобы не подразнить его.
— Ладно. Но перед тем, как мы выступим в горы, я отошлю тебя обратно, — проговорил Антоний. — Один из нас обязательно должен пережить этот поход.
— Да, конечно, — отозвалась я, обнимая его и положив голову ему на грудь. И вспомнила о «девяноста девяти солдатах».
— Пока мы не отправились в путь, — продолжал он, — пожалуйста, пошли за нашими детьми. Я хочу увидеть их на тот случай, если…
«На тот случай, если окажусь одним из девяноста девяти, а не сотым».
— Да, конечно.
«Интересно, — подумала я, — высказывал ли Октавиан Ливии надежду на то, что парфяне позаботятся об Антонии вместо него? Как я только что предположила, что Секст позаботится об Октавиане вместо нас».
  
Глава 22
 
Я ощущала себя так, будто угодила в центр пейзажа, изображенного на стене римской виллы: меня окружали сотни видов зелени. Здесь была густая зелень кипарисов, яркая зелень весенних лугов, серебристая зелень старых оливковых деревьев, светлая зелень только что сжатых полей, широко расстилавшихся по равнине, а в отдалении — синеватая зелень мелководного залива Александретта. Позади нас вздымалась в небо гора Сильпий, а мы нежились на ее склоне, наслаждаясь солнечным теплом и прихваченными с собой закусками.
Сюда доносился мягкий перезвон колокольчиков коз, которые паслись выше по склону. Я представила себе, что это козы самого Пана, и если прислушаться как следует, можно услышать и его флейту.
 
— Эй! — Антоний наклонился и надел мне на голову венок из полевых цветов.
Их изящные листья и лепестки приятно холодили чело, нежный запах фиалок и ноготков убаюкивал. Рассеянно сняв венок с головы, я воззрилась на переплетение цветов.
— Что это? — спросила я, увидев незнакомый розоватый цветок со скрученными листьями.
— Дикая орхидея, — ответил Антоний.
Я удивилась: не ожидала, что он это знает.
— Я очень много дней провел в полях, — сказал он, будто прочел мои мысли. — Порой приходилось выживать на подножном корму, так что растения изучить пришлось. Там, — Антоний указал на зеленый склон, где резвились наши дети, — я добывал себе пропитание. — Потом он поднял два венка поменьше, предназначавшиеся для детей, и со смехом сказал: — Венец на чело моей супруги и такие же для моих детей. Ведь все вы царской крови.
Похоже, он не отказался бы от венца и для себя.
— Ты добудешь корону, — заверила я его, — когда покоришь Парфию.
— Не будем опережать события, — поспешно промолвил Антоний. — Я не хочу говорить сегодня ни о чем, кроме голубых небес, плывущих облаков, горных ручьев и наших детей.
Александр и Селена приблизились, запинаясь об усеивавшие горный склон камни. Им было по три с половиной года, и они с радостью, как все малыши, резвились на свежем воздухе.
— Для тебя, царевич, — торжественно заявил Антоний, надевая на голову Александра веночек, почти затерявшийся среди его густых кудряшек. — И для тебя.
В веночек для Селены было вплетено больше маков. Она приняла его с царственным видом.
— Молодец, — похвалил дочь Антоний и, уже обращаясь ко мне, добавил: — Видишь, эта манера держаться у нее от тебя. Наследственное, такому не научишься.
Я положила руки ему на плечи. Казалось, Антоний необычайно гордился близнецами, словно своими единственными детьми. Сходство между отцом и сыном бросалось в глаза — у Александра было то же широкое лицо с крупными чертами, что и у Антония; но истинное сходство заключалось в их бьющей через край энергии, упорстве и бесстрашии. Александр не признавал никаких препятствий, а если набивал шишки, не куксился и не ныл.
Селена, под стать «лунному» имени, таила в себе некую загадку. Она не походила ни на Антония, ни на меня, а из-за бледной кожи ее можно было принять за северянку. Не столь энергичная, как брат, она отличалась необычайным для такой малышки самообладанием и скупостью в выражении чувств — и в радости, и в печали.
Я сдержала свое обещание и послала за детьми. Они провели здесь уже почти месяц. Мардиан прибыл с ними, чтобы обсудить со мной государственные дела и обговорить планы на следующие несколько месяцев. Антиохия пришлась ему по вкусу, он наслаждался здешней фривольностью, а на всем известную сварливость местных жителей и их чрезмерную любовь к роскоши не обращал внимания. Он говорил, что александрийцам присущи те же недостатки.
— Зато по части учености Антиохии далеко до Александрии, — заявила я, защищая свой город.
— Только вот когда уличная толпа в Александрии начинает бунтовать, образование не мешает ей буйствовать, словно орде дикарей.
— Может, и так. Здесь, в Антиохии, народ изнежен до того, что ленится даже вылезти из ароматических ванн и образовать толпу, — заметила я.
— Оно и к лучшему, — парировал Мардиан. — На улицах спокойнее и чище.
Знакомство с Антонием произвело на Александра и Селену сильное впечатление. До недавнего времени они считали, что их отец тоже умер, как отец Цезариона, и находили пребывание на небесах нормальным для такого полубожественного существа. Теперь, когда он появился рядом, они не сводили с него глаз и без конца спрашивали:
— А ты и вправду наш отец? А ты останешься с нами?
— Да, — ответил Антоний, услышав это в первый раз, и обнял их обоих. — Да, я останусь с вами, хотя время от времени мне придется отлучаться. Но я всегда буду возвращаться.