"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

— Да вижу я, что от него и сотни солдат не дождешься, — угрюмо буркнул Антоний. — Но ничего, после похода против Парфии я…
— После завоевания Парфии, — поправила я его.
— После завоевания Парфии я не буду нуждаться в его помощи, — закончил фразу Антоний. — Как уже сказано, я выведу на поле боя шестьдесят тысяч римских легионеров, подкрепленные тридцатью тысячами войск. Половину из них выставят цари Армении и Понта.
— Ты им доверяешь? — спросила я.
— Если бы я не доверял иностранным союзникам, как мог бы доверять тебе? — улыбнулся он.
— Ты не женат ни на Артавазде Армянском, ни на Полемоне Понтийском.
Теперь он рассмеялся.
— Клянусь Геркалом, нет!
— Армения близка к Парфии по обычаям и вере, — сказала я. — Какие у тебя есть основания верить, что эти правители искренне поддержат Рим? Мне кажется весьма рискованным выступать против Парфии, подставляя сомнительным союзникам незащищенную спину.
Он вздохнул.
— Ты мудрый полководец. Конечно, нам следовало бы сразу после побед, одержанных в Армении Канидием, разместить там свои гарнизоны, но лишних войск у нас нет. Царь Армении кажется вполне лояльным. Он собирается выставить нам в помощь небольшую армию и лично будет ею командовать.
— Мне это не нравится, — отозвалась я.
— Ты привыкла не доверять решительно никому.
— Если я сейчас жива и сижу рядом с тобой, то только благодаря своей подозрительности.
Никто из моих братьев и сестер не умер естественной смертью, кроме младшего Птолемея.
— Я от всей души рад, что ты жива, — промолвил он, потянувшись и коснувшись моих волос. — Но хватит сидеть, ложись рядом со мной. Смотришь на меня сверху вниз, да еще так строго.
— А я не могу четко мыслить, развалившись среди подушек, особенно рядом с тобой. Скажи лучше, где заметки Цезаря, по которым ты спланировал кампанию? Мне хотелось бы взглянуть на них.
— Ты мне не веришь?
— Конечно верю.
На самом деле я знала, что Антоний не останавливался перед внесением изменений в бумаги и даже перед подделкой документов, якобы «найденных» им в доме Цезаря, — в первую очередь тех, что касались назначения на должности и наследования. Он сам признался мне в этом. Тогда это было оправданно, поскольку давало ему возможность противопоставить что-то убийцам и получить перед ними преимущество. Но одно дело — политика, другое — война. Я не могла не беспокоиться, поскольку прежде Антонию не приходилось планировать и проводить столь грандиозную кампанию. Его полководческие успехи были связаны с операциями куда меньшего масштаба. Новое предприятие требовало не только видения всей кампании в целом, но и гениальной прозорливости, позволявшей смотреть в перспективу и не упускать деталей. Нелегкая задача даже для Цезаря.
— Я покажу их тебе сегодня вечером, попозже, — пообещал Антоний. — Документы не здесь, а в другой части дворца. Сейчас у меня настроение не папирусы ворошить, а лежать здесь в свое удовольствие, наслаждаться чувством сытости, приятным теплом от этого (он указал на бронзовую жаровню на треноге) и радоваться тому, что мне не приходится зябнуть снаружи.
Погода в ту ночь и впрямь была мерзкая: холодный моросящий дождь почти проникал сквозь стены.
— Если боги будут ко мне благосклонны, в следующем году в это время я буду зимовать близ Вавилона. Там тепло и можно спокойно ночевать в полевом лагере под открытым небом.
— В отличие от Армении с ее снегами и горами. Или Мидии. Да, — согласилась я, — к зиме тебе необходимо добраться до Вавилона.
На осуществление этой кампании уйдет никак не меньше двух лет. Я знала, что Цезарь рассчитывал даже на три года, исходя из опыта боевых действий в Галлии и имея в виду, что непредвиденных задержек не избежать. Мысль о разлуке с Антонием, такой скорой и такой долгой, меня пугала. О том, что мы можем разлучиться навсегда, я запретила себе даже думать: Исида не будет ко мне столь жестока.
— В самом слове «Вавилон» таится магия, — сказал он. — По правде говоря, я никогда не думал, что именно мне, первому полководцу Запада со времен Александра, выпадет честь воевать там. Судьба капризна, разве не так? Почему она должна подарить мне то, в чем отказала Цезарю?
 
— Ты сам ответил: потому что она капризна. Глуха к уговорам и не склонна отвечать на вопросы. А еще порой она развлекается, предлагая свои дары тем, кто не особенно к ним стремится. Возможно, Цезарь желал слишком сильно.
Признаюсь, я много размышляла на эту тему, гадая: следует ли считать, что желание и стремление препятствуют достижению цели? Вразумительного ответа у меня так и не нашлось.
Антоний приподнялся, опершись на локоть.
— Когда умер мой отец — а мне шел одиннадцатый год, — в наследство мне достались старинное, но подрастерявшее блеск имя, пустой кошелек да семейные дрязги. Не слишком многообещающее начало. Но теперь, тридцать пять лет спустя, я называю своей женой царицу великой страны и собираюсь повести в бой самую сильную и подготовленную армию, какую выставлял Рим за последнее время — а может быть, и за все времена. Что ни говори, а Фортуна сопутствует мне.
— Я слышала, что твоей молодости сопутствовали скандалы: ты был замешан в неприглядных историях, что не способствовало возвышению.
— Верно. Но мне надоело беспутство, а поскольку на меня еще и наседали заимодавцы, я счел за благо уехать в Грецию изучать ораторское искусство. Вообще-то, оно считалось у нас фамильным занятием, так что предлог был. А потом новый префект Габиний по пути в Сирию заметил меня на воинском ристалище и пригласил отправиться с ним в должности начальника кавалерии.
— Это твоя первая большая удача, — заметила я. — Представь себе, ведь Габиний мог посетить ристалище и в другой день.
— Ты права, — согласился Антоний. — Вторая крупная удача, безусловно, заключалась в том, что Габиний согласился восстановить на троне твоего отца и направил кавалерию в Египет. Это привело меня в Александрию, где я впервые увидел тебя.
В то время это казалось лишь деталью — симпатичный молодой римлянин, с учтивой терпимостью отнесшийся к слабости моего отца. Я была благодарна ему, я удивлялась, что римлянин может быть таким милым, но ничего судьбоносного в нашей встрече не усматривала.
— Уверена, в то время ты не заметил во мне ничего особенного, — заявила я.
— О нет, ты ошибаешься! — возразил он и выпрямился. — Еще как заметил! Я сразу тобой увлекся.
Я не выдержала и рассмеялась. Конечно, приятно слышать такое от возлюбленного, но если это не просто комплимент, его подводит память.
— Мне уже доводилось слышать об этом раньше, но, уж прости, верится с трудом. В ту пору мне исполнилось всего четырнадцать. К тому же после всех потрясений с заговорами и дворцовыми переворотами я пребывала не в лучшем виде. Радовалась тому, что осталась в живых. Чем я могла произвести на тебя впечатление?
В ту пору я пережила столь сильный страх, что отчетливо помнила это чувство. Слишком отчетливо.
— Тем, как ты стояла, — без колебаний ответил он. — С первого взгляда видна царевна.
Я воззрилась на него в недоумении, и Антоний поспешил объяснить:
— То, как ты держалась после тех испытаний, после всей неопределенности и опасностей, было очень трогательно и производило сильное впечатление. Я сразу понял, что ты — не обычный человек.
— Значит, тебя поразила моя осанка, манера держаться?
— Именно. В этом заключалось нечто особенное!
Надо же, а я тогда об осанке и не думала: в своей внешности меня больше волновал рост, волосы, чистота кожи.
— Ты увидел во мне то, чего сама я не могла разглядеть, — сказала я. — Наверное, стоит поблагодарить тебя за зоркость и наблюдательность.
Я немного помолчала.
— Но Габиний дорого заплатил за помощь, оказанную моему отцу, — это стоило лишения должности и опалы. Как ты избежал неприятностей?
— Мне повезло — опять это слово! Поскольку я занимал подчиненное положение, то никак не мог разделить вину Габиния, оказавшего открытое неповиновение сенату. И все же я рассудил, что лучше всего убраться от Рима подальше, и отправился в Галлию служить легатом под началом Цезаря. Так мне повезло в третий раз, ибо все остальное явилось следствием этого. Цезарь заметил меня, стал давать мне ответственные поручения, доверял мне… И когда во время войны с Помпеем я в глухую ночь рискнул всем в смертельной авантюре и прорвал морскую блокаду, Цезарь увидел во мне такого же игрока, как он сам, и проникся симпатией. В последней битве я командовал левым крылом его армии, сражавшейся с противником, имевшим подавляющее превосходство. В том сражении Цезарь одержал победу, и я разделил ее с ним.