"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

— Ты знаешь, что Артемида, Аполлон и солнечная колесница — это лишь образы? — спросила я. — С их помощью поэты пытаются описать такие прекрасные и таинственные небесные тела, как Луна и Солнце.
Раз уж он занялся математикой, ему придется распроститься с верой в старые предания.
— Значит, на самом деле Аполлона не существует? — Его голос прозвучал жалобно.
— Ну, он… Он существует, но вовсе не ездит по небу в колеснице, запряженной четверкой лошадей. На самом деле его больше интересует творчество. Например, музыка и все светлые стороны жизни, за которые в ответе Солнце.
— Вот оно что! — Мальчик прильнул ко мне, обнял меня и невинно спросил: — А почему ты стала такой толстой? Вроде бы и ешь немного.
Только ему я позволяла обнимать себя, и сейчас на мне не было обычного пышного одеяния. Вопрос захватил меня врасплох, да еще в середине ночи, и я не нашла ничего лучшего, чем растерянно пропищать:
— Потому что внутри у меня ребеночек.
— Правда? — Голос Цезариона тоже чуть не сорвался на писк. — А это мальчик или девочка?
— Пока не знаю, — ответила я. — Придется подождать, пока выяснится.
— Когда? Когда?
— Ну, где-то осенью. Ты доволен?
— Еще как! У всех есть братья или сестры, и мне всегда хотелось иметь кого-нибудь.
Как для него все просто!
Наступил день великого затмения, и мы собрались на самой высокой террасе дворца, на открытой площадке, откуда открывался широкий обзор. Солнце в тот день светило особенно ярко и неистово, словно бросало вызов попыткам затмить его. Оно обжигало открытые участки кожи и в конце концов заставило меня скрыться в тени навеса. Наблюдателям пришлось нацепить широкополые шляпы. Они щурились, прикрывали глаза от слепящего света и чувствовали себя немного глупо — ведь их ожидания основывались на абстрактных математических расчетах. Никаких зримых признаков того, что сегодня случится нечто необычное, пока не было.
Тут же, на террасе, находилась группа астрологов, намеревавшихся истолковать затмение с точки зрения своей науки. Они оживленно переговаривались и, похоже, спорили.
— А я вам говорю, что Луна женского рода, а Солнце мужского, — горячился один. — Если Луна затмевает Солнце, то женщина возвысится над мужчиной, будет править или уничтожит его.
— Верно, но о чем идет речь? — подхватывал другой. — Не о том ведь, надеюсь, что жена какого-нибудь сапожника будет командовать своим муженьком? Наверное, это относится к политике.
— Само собой, — хмыкнул первый. — Небеса управляют судьбами сильных мира сего и не снисходят до простонародья.
— Но гороскоп можно составить для любого человека, — заметил третий астролог. — Значит, небеса правят жизнью каждого.
— Может быть, — неохотно согласился его оппонент. — Но это грандиозное событие предупреждает нас о чем-то столь же грандиозном. Небеса определяют все, вплоть до мелочей, но они не умаляются до того, чтобы возвещать нам о пустяках.
— А ведь есть пророчество о женщине с Востока, что будет править Римом, — подал голос второй астролог.
— Возможно, затмение как раз и знаменует приближение ее правления, — подхватил третий.
— А возможно, все это чушь, вздор и пустая болтовня, — прозвучал прямо у меня над ухом голос Олимпия.
Я резко обернулась к нему и спросила:
— Если на свете хоть что-то, во что ты веришь?
Мне тоже доводилось слышать о подобных пророчествах. Я даже имела намерение приказать найти их для меня, но признаваться в этом я не стала.
— Ты хорошо знаешь, во что я верю, — сказал он. — Я верю в силы человеческого тела и в умение исцелять его, если есть малейшая возможность. Верю в благотворность доброго сна и необходимость поддержания чистоты. Еще верю в то, что избыток жгучего перца вызывает расстройство желудка. Но более всего — в то, что внимать пророчествам крайне вредно для здоровья. Они сбивают людей с толку.
— Не знаю, не знаю… — покачала я головой. — Подумай о людях, что высоко вознеслись как раз благодаря тому, что верили в пророчества.
— Ага. Наверное, любящие матери с младенчества внушали им, что они предназначены для особой доли. Они уверовали, будто эти бредни касаются именно их, и чего-то добились в жизни. Но мы ничего не знаем о тех, кто поверил сказкам и свернул себе шею. Ведь их имена так и остались неизвестными. Таких наверняка гораздо больше.
 
Это заставило меня призадуматься.
— Ну а как насчет Александра и оракула в Сиве?
— Он уже был царем и завоевателем. Что, скажи на милость, изменилось после посещения оракула?
— Ты такой скептик?
— Не всем же быть болтунами, — хмыкнул он, кивнув в сторону споривших астрологов.
Миг, когда по расчетам должно было начаться затмение, приближался. Вот он наступил — и прошел. Казалось, ничего не произошло. Но постепенно мы уловили угасание света. Нет, не угасание, это было нечто иное — особое рассеяние света. Он истончался, не порождая при этом темноты. Когда я смотрела на белые камни маяка и на корабли в гавани, мне казалось, что между ними и мной возникла пелена, искажавшая цвета. То был самый странный, необычный свет, какой мне доводилось видеть.
На солнечный диск медленно наползала тень с резко очерченными краями, и в какой-то момент нам почудилось, что тающий свет вытягивает воздух и становится трудно дышать.
Не знаю, где вычитал Диодор, что на землю падет ночная тьма. Дело обстояло не так. Ведь солнце продолжает освещать небо и после того, как закатывается за горизонт; естественно, оно светило и сейчас, находясь в зените. Небо вокруг затемненного диска осталось голубым. Птицы замолчали, но затмение продолжалось недолго, и дневные животные не успели принять его за ночь и залечь спать, а ночные — вылезли из нор.
Потом тень начала сползать с солнца так же неспешно, как накрывал его. Она ушла, и мы заморгали под желтыми лучами, вновь обретшими яркость, силу и, кажется, ощутимую плотность.
Несколько дней спустя, отпустив Ирас и Хармиону, я уединилась в дальнем покое, где меня никто не мог потревожить, и принялась читать доставленный мне без лишней огласки список пророчества. Несмотря на насмешки Олимпия, я чувствовала, что затмение было знамением, тайным знаком, требующим правильного истолкования. Если небесное явление, какого не случалось полвека, происходит одновременно с событиями в Риме, решающими судьбу целого мира, трудно поверить в случайное совпадение. И коль скоро это не лунное, а солнечное затмение — Луна затмевала Солнце, — знамение явно имело отношение к женщине. Как и сказали астрологи.
Длинное предсказание из книги Сивиллы тоже говорило о женщине, а значит, могло относиться ко мне. Во всяком случае, это касалось двух следующих стихов.
 
 
Груды сокровищ из Азии Римом, как дань, увезенных бесстыдно,
 
Азия снова увидит, в грядущем они возвратятся сторицей.
 
Будет судим и заплатит сполна за свои грабежи Рим надменный.
 
Пусть же пока азиатов без счета в Италии, в тягостном рабстве —
 
Быть и италикам в Азии, будет их больше раз в двадцать,
 
Роком гонимых, отвергнутых и обнищавших.
 
Рим, говорящий чванливой латынью, награбленным золотом славен,
 
Ты, скольких дев непорочных бесчестивших похотью буйной!
 
Быть и твоим дочерям на невольничьем ложе позорно распятым.
 
Волосы срежет царица тебе, и суждения силой великой
 
Будешь, низвергнут с высот, во прахе земном пресмыкаться,
 
Но возродишься, воспрянешь и вновь вознесешься к вершинам.
 
 
Другой стих из сборника показался мне еще более приближенным к действительности.
 
 
Медлит покуда Рим возложить свою тяжкую длань на Египет,
 
Мощь свою миру царица, Владыки Бессмертного женщина, явит.
 
Римлян, в раздорах погрязших и силу растративших всуе,
 
Трое смирят и к покорности жалкой принудят,
 
Властвовать будут над ними, таков уж бесславный их жребий.