"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

— Значит, он уехал, несмотря ни на что.
— Он не знал.
Для меня возможность поговорить об этом вслух стала огромным облегчением, и я даже не задала вопрос, откуда она знает.
— Ты не сказала ему? — спросила она с недоверием. — Разве это честно с твоей стороны?
— Я решила, что да. Мне показалось, нечестно было бы сказать.
— Почему же сказать правду нечестно? — удивилась она. — От чего ты его оберегала?
— Сама не знаю, — призналась я. — Я словно защищала себя.
Хармиона покачала головой.
— Нет, ты поступила наоборот: ты лишила себя защиты. О тебе будут говорить… мне даже подумать страшно, что они скажут!
— Мне все равно, — ответила я. — Нет, я не так говорю — мне не все равно. Я не могу допустить, чтобы меня высмеивали или жалели. Особенно жалели. И кого ты имеешь в виду, говоря «они»? Моих подданных? Римлян? Фульвию?
Ну вот, я и произнесла: «Фульвия».
— Да всех! Любого из них! Тех, кто судит, бранит, побивает камнями.
— Это иудейский обычай. Греки и римляне в женщин камни не швыряют, — уточнила я. — Кроме того, это убедит людей, что Антоний походит на Цезаря больше, чем Октавиан, раз пошел по его стопам.
Лишь когда я высказалась, до меня дошел юмор этой фразы.
Хармиона рассмеялась своим глубоким хрипловатым смехом.
— Я не думаю, что он последовал по стопам Цезаря.
Тут мы захохотали вместе.
Потом Хармиона сказала серьезно:
— Вряд ли Антония огорчило бы известие, что у него будет сын — единоутробный брат сына Цезаря.
О, другой непременно воспользовался бы этим, но чтобы Антоний — маловероятно. Что делало ему честь, но было его слабостью.
Через несколько дней я почувствовала, что обязана поговорить с Олимпием. Может быть, я хотела так утешить себя за то, что ничего не сказала Антонию. Мой врач отреагировал на новость еще более бурно, чем я ожидала.
— Ты лишилась рассудка? — воскликнул он. — А как же…
Я открыла шкатулку, где хранила подаренное противозачаточное снадобье, и молча вернула Олимпию флакон.
— Вижу, ты им не пользовалась, — проворчал он, заглянув внутрь.
Судя по тону, он сердился на меня, как родитель на беспутное дитя.
— Итак? — Олимпий поставил флакон, скрестил руки на груди и вперил в меня хмурый взгляд.
— Вы с Мардианом вечно приставали ко мне, чтобы я обеспечила трон наследниками. Пришлось пойти вам навстречу, — попыталась отшутиться я, но он не поддержал такого тона.
— О, моя дорогая царица и бесценный друг, — сокрушался он. — Это ужасно, ужасно! В первый раз все отнеслись к твоей выходке снисходительно: сыграли роль суеверия насчет Исиды и Амона, да и Цезарю, признаться, сходило с рук все, что бы он ни вытворял. Но на сей раз дело обстоит иначе. Антоний не Цезарь…
Как говорил и сам Антоний.
— Олимпий…
Я была тронута тем, как близко к сердцу принимал он мои проблемы.
— Антоний не Цезарь, и мир не благоволит к нему в той же мере, — продолжал Олимпий. — Кроме того, в отличие от Цезаря у Антония уже есть дети. Цезарю ты преподнесла уникальный дар, что же до Антония — сколько у него отпрысков?
Мне пришлось задуматься и посчитать. Он точно имел ребенка от брака со своей кузиной Антонией и еще двоих прижил с Фульвией.
— Трое, насколько мне известно.
— Ты понимаешь, что значит четвертый? Кроме того, едва он снова встретит Фульвию, появится еще один.
Эта мысль была для меня особенно мучительной — скорее всего, она соответствовала действительности. Вразумительной отповеди на эти слова у меня не нашлось.
— Сядь здесь, — сказал Олимпий, игнорируя тот факт, что у него нет никакого права приказывать мне.
Я была его царицей, его другом и лишь в последнюю очередь — его пациенткой. Но сейчас на первый план вышло последнее. Он сел напротив и устремил на меня хмурый взгляд. Его длинное лицо потемнело от беспокойства.
— Кто еще знает?
— Только Хармиона, — сказала я. — И только потому, что она сама догадалась. Ты единственный, кому я сказала.
— Антонию не говорила? — быстро спросил он.
— Нет, Антоний не знает.
 
— И не подозревает?
— Нет.
— Хорошо. Срок небольшой, иначе было бы видно, и он бы догадался. Теперь слушай. Тебе надо избавиться от ребенка. Время еще есть, благодарение богам.
— Но я…
— Выслушай, по крайней мере, мои доводы. Оставшись одна, дай себе труд над ними поразмыслить. У меня есть эликсир, на ранней стадии действующий безотказно и безвредно. Главное, никому ничего не говорить, и ребенок исчезнет, как сам Антоний.
И снова его слова причинили мне боль, потому что были правдивы.
— Подумай об этом, — настаивал он. — Задайся вопросом: зачем тебе наказывать себя без необходимости? Разве того, что ты осталась в одиночестве, недостаточно? Тебе нужен еще и бастард?
Он встал без разрешения. Я сидела и молча глядела на него.
— Я приду снова после обеда. Приготовься рано лечь спать. А Хармиону отошли с каким-нибудь поручением — скажи, что хочешь побыть в уединении.
— Ты говоришь как любовник, — слабым голосом промолвила я.
— Нет, я человек, который вынужден исправить то, что наделал любовник. Такова уж моя участь: восстанавливать порядок, нарушенный другими людьми.
Словно сомнамбула, я сделала все, как велел Олимпий. То, что я действовала по указке и ничего не решала сама, доставляло мне странное удовольствие. Было по-своему приятно подчиняться, выполнять чужие указания. Необходимость принимать решения, руководить, развлекать, обхаживать Антония — все это смертельно меня вымотало. Возможность хотя бы отчасти превратиться из ведущей в ведомую сулила приятное отдохновение.
Я ждала у себя в комнате, одетая в скромную ночную сорочку, поверх которой набросила накидку. Хармиона расчесала мне волосы, натерла руки миндальным кремом, помассировала ступни мятной водой, зажгла три маленьких светильника, открыла мое любимое окошко, выходящее на дворцовые сады, и тихонько ушла. Она предполагала, что я забудусь сладким спокойным сном.
Чуть позже в мою спальню безмолвно проскользнул Олимпий с каким-то свертком в руках. Развернув ткань, он почтительно вручил мне высокую бутыль из тонкого стекла цвета морской зелени. Таким же зеленым казалось и ее содержимое. Я наклонила бутыль и увидела, как густая жидкость перелилась на одну сторону.
— Это твой друг, — сказал Олимпий. — Он откроет дверь твоей темницы и выпустит тебя на волю.
— Что нужно сделать? — спросила я.
Казалось невероятным, что такое малое количество снадобья способно оказать столь мощное воздействие.
— Когда я уйду, выпей его — все. Застели свою постель вот этим. — Он протянул мне корзинку. Внутри я увидела сложенную ткань. — Ложись. Жди. Больно не будет, просто подожди. Потом, когда все кончится, сверни подстилку и спрячь. Я приду к тебе и уберу следы до возвращения Хармионы.
Я взяла корзинку и направилась к кровати.
— Помни: уже завтра останутся лишь воспоминания. Все пройдет. Не теряй мужества. — Олимпий взял меня за руку. — Какая холодная! Неужели для тебя это так трудно?
Я сглотнула и кивнула. Моя рука была холодна как лед, отчего его рука казалась еще теплее.
— Большинство людей не могут исправить свои ошибки, — промолвил он. — Последствия наших оплошностей остаются с нами, и мы расплачиваемся за них. Думаю, ошибок немало у нас обоих. Но за эту тебе расплачиваться не потребуется.
Олимпий крепко сжал мою руку и добавил:
— Пожалуйста, не бойся. Обещаю, я вернусь через несколько часов. Поверь… — Он помолчал. — Мне самому не просто нарушить клятву Гиппократа и дать тебе это снадобье. Нелегкое решение и для тебя, и для меня. Но оно необходимо.
Он тихо ушел, а я в нелепой неподвижности замерла у кровати. Почему он не мог остаться со мной? Впрочем, он прав: нужно не просто избавиться от плода, а стереть это событие из памяти и из прошлого, словно его никогда не было. Тут лучше действовать в одиночку, свидетели ни к чему.