"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

— Но ты обязательно должен посмотреть на мое любимое хранилище пряностей! — не унималась я. — В детстве я, бывало, упрашивала отца отвести меня туда. Там такие запахи — как растворенные в воздухе драгоценности! Пожалуйста, пойдем! Если, конечно, тебе интересно знать, что приводит меня в восторг.
— Еще как интересно! — тут же заявил Антоний, не найдя возражений против такого довода. — Я обязан знать обо всем, что способно тебя порадовать.
Эпафродит, во время нашей беседы скромно смотревший на носки своих туфель, пробормотал что-то вроде «ну, тогда идем». Он вывел нас из зернохранилища, и вскоре мы вошли в квадратное каменное здание, служившее складом для драгоценных привозных специй. Возле его дверей и вентиляционных шахт стоял караул не из двух, а из десяти солдат, ибо пряности служили постоянным искушением для воров: при малом объеме и весе они были очень дороги.
Внутри царило невообразимое смешение ароматов. Высоко над головой виднелись зарешеченные отверстия воздуховодов, но они лишь выпускали наружу избыточное тепло. Свету приходилось преодолевать долгий путь, прежде чем добраться до пола, так что наше зрение не сразу приспособилось к сумраку. А к безумству ароматов приспособиться было невозможно: обоняние подавило все прочие чувства, и я отдалась ему, погрузившись в ароматическое облако.
— Пряности поступают с Востока караванными путями, — пояснил Эпафродит. — А уж мы распространяем их по остальному миру, выручая двойную цену. Конечно, не все идет в Александрию — некоторые караваны продолжают путь к Черному морю, а другие следуют в Дамаск, — но большая часть рынка принадлежит нам. Что естественно: в отличие от того же Дамаска у нас есть морской порт. Мы способны надежно и недорого доставить груз хоть на край света.
— Вы, похоже, держите мировую торговлю за горло, — сказал Антоний. — У бедного Рима нет даже собственной морской гавани, а до причалов Путеоли более ста миль.
— Да, в Александрии есть множество неоспоримых преимуществ, — с нажимом проговорила я, надеясь, что мои слова ему запомнятся. — А сейчас давай сделаем то, что я очень люблю: пройдемся мимо секций и постараемся угадать по запаху, что там лежит. Веди нас, Эпафродит.
Чтобы все было честно, я одной рукой прикрыла глаза, а другую подала Эпафродиту. Антоний шел рядом.
— Ну, тут и угадывать нечего, — заявила я, когда мой проводник остановился в первый раз. — Кардамон. Верно?
— Так оно и есть, — подтвердил Эпафродит. — Он хранится в деревянных ящиках, но запах так силен, что проникает повсюду.
Ящики громоздились почти до потолка, и содержимое каждого из них стоило огромных денег.
Дальше мы прошли мимо корицы (опознать ее было несложно), а также кассии и перца — с ними дело обстояло сложнее. В одном углу громоздились мешки с шафраном.
— Надо же, шафран — и мешками! — изумился Антоний. — Я и вообразить такого не мог.
— Да. Требуется почти двести цветков, чтобы получилась щепотка, — сказала я.
— Неудивительно, что этот склад так усиленно охраняют, — заметил Антоний.
В дальнем углу здания находились мешки и емкости с другими пряностями — тмином, куркумой, анисом, кориандром. К тому времени наши носы настолько онемели, что уже ничего не различали.
— Все ванны Рима не сумели бы смыть эти ароматы и запахи с моей кожи, — промолвил Антоний. — Чувствую, я пропитался ими до костей.
Он рассмеялся и похлопал туникой, словно журавль крыльями. Когда мы вышли наружу, воздух показался на удивление разреженным и пресным.
— Как насчет папируса? — спросила я Антония.
— Да, это было бы интересно, — согласился он.
Мы отправились в башню, где в сухости (благодаря впитывающему влагу натру) на полках лежали несчетные листы папируса, защищенные таким образом от гниения, грибка или плесени.
— Чистые свитки, — произнес Антоний. — Интересно, какими глупостями их испишут?
— Они как новорожденные младенцы, — сказала я, взяв с полки образец писчего материала высочайшего качества. — Их будущее зависти от того, в чьи руки они попадут. Вот, например. Этот лист пригоден и для цифр, и для высокой поэзии, но его могут использовать и для подсчета домашних расходов.
 
— Для домашних расходных книг папирус столь высокого качества не покупают, — возразил Эпафродит. — Для них сойдет третий, даже четвертый сорт. Всего же есть семь сортов материала, низший из которых используется для школьных упражнений. Вот здесь сложены образцы.
Он указал на стопки листов, отличавшихся желтизной, толщиной и грубостью фактуры.
— Думаю, тебе следует доставить одну из наших податных книг во дворец, в мои покои, — сказала я Эпафродиту и, повернувшись к Антонию, добавила: — Если, конечно, ты не захочешь просмотреть их все.
— Нет, в этом нет необходимости. Я же не… как по-вашему называется главный казначей?
— Диокет. Ну что ж, тогда пойдем.
Один из чистых свитков — разумеется, лучшего качества — я взяла для Цезариона, а когда мы уже выходили, обратилась к Эпафродиту:
— Я чуть не забыла о своих золотых копях на границе с Нубией. Разумеется, все добываемое золото поступает мне. Антоний, хочешь взглянуть?
К моему удивлению, он покачал головой.
— Нет. Я знаю, как выглядит золото.
— Видел ли ты его грудами, а не в украшениях или монетах, а? Огромными грудами? — настаивала я.
Про себя же подумала, что Антоний — весьма необычный человек. Значит, дело может оказаться труднее, чем мне представлялось.
Ко времени нашего возвращения во дворец по земле уже тянулись косые тени. Показать, разумеется, мы успели далеко не все, но я надеялась, что увиденное произведет должное впечатление. Важно было не перестараться. К концу прогулки интерес Антония ослабел: способность к длительному сосредоточению явно не относилась к числу его сильных сторон. Очевидно, ему давно хотелось полежать в ванне, а потом развлечься пирушкой с «неподражаемыми». Но на сегодня пирушек не планировалось: я собиралась обратиться к Антонию с наиважнейшей просьбой и хотела, чтоб этот вечер он провел со мной одной.
Я взяла его за руку и вывела на зеленый луг между дворцовыми зданиями. Потом я сказала, что хочу показать ему еще одно строение.
— О, довольно строений! — взмолился он и даже попытался отпрянуть.
— Пожалуйста! — настаивала я. — Оно не такое, как другие.
— Брось ты. Что может быть особенного?
Мои слова, похоже, не пробудили в нем ни малейшего любопытства.
— Да, особенное! Это моя гробница. Мой мавзолей. Он связан с храмом Исиды, что надзирает за морем…
— Какая гадость! Тебе всего двадцать девять, и ты строишь себе гробницу!
Он выглядел ужаснувшимся.
— Не забывай: это Египет. Гробницы у нас в моде.
Мою гробницу начали возводить сразу же по моем возвращении, после смерти Цезаря. К тому времени я уже слишком хорошо осознавала, что смертна.
Я потащила его дальше по прохладному ковру зеленой травы и ранних полевых цветов. Мы подошли к величественному мраморному сооружению с высокими ступеньками и воротами из красного полированного порфира, по обе стороны которых несли стражу сфинксы. Правда, здание было закончено лишь наполовину и пока не имело ни второго этажа, ни крыши.
— В этом проеме установят особые двери. После того как двери закроют, их уже невозможно будет открыть. Они скользнут по пазам, встанут на место и навсегда отгородят усыпальницу от мира.
— И зачем ты мне это показываешь? — Антоний поморщился.
— Чтобы ты знал, где мое тело замуруют навеки вместе с моими сокровищами, если, конечно, сокровища не будут израсходованы раньше. Это решать тебе. Либо их потратят на достойное дело, либо погребут здесь.
— Я не имею отношения к твоим сокровищам. Мне они ни к чему.
— Тебе они нужны, — заверила я. — Очень нужны.
Стояла прохладная безлунная ночь. Мы ужинали вдвоем, Долго и неспешно. На столе были его любимые блюда: рыба, варенная на решетке в соусе из чернослива без косточек; вино с медом; любимый Антонием уксус; особо сочный виноград, Который всю зиму выдерживали в запечатанных сосудах с дождевой водой; яйца, запеченные на углях яблоневого дерева; медовый заварной крем и, конечно, хианское вино — столько, что хватило бы для наполнения небольшого бассейна. Ужин накрыли в моей личной трапезной, где стены были украшены инкрустациями в виде черепаховых полумесяцев. Когда Антоний, насытившись, с довольным видом развалился на ложе, я поняла — пора! Я встала, подошла к нему, села рядом, сплела свою руку с его пальцами, а другой рукой (скорее для себя, чем для него: мне нравилась его густая шевелюра) коснулась волос моего возлюбленного и очень тихо, хотя нас никто не мог подслушать, промолвила: