"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

— А ты что, пил этот настой?
— Нет, нюхал. — Он поднял руку. — Эй, есть у вас что-нибудь получше?
Хозяин, чье плоское лицо растягивала услужливая улыбка, вперевалку поспешил к нему.
— Господин желает лучшего вина? — осведомился он, попутно приглядываясь к компании и прикидывая, способны ли мы оплатить приличное угощение.
Антоний бросил золотую монету, и она завертелась на столе. Трактирщик схватил золото, угодливо закивал, и его слуги притащили кувшин с напитком не намного лучше предыдущего.
— Заметное улучшение, — промолвил Антоний, и улыбка хозяина сделалась еще шире. — Это почти соответствует требованиям, предъявляемым к солдатскому рациону.
Он допил чашу, жестом поманил спутников за собой, обнял меня за плечи и чуть ли не вынес за дверь.
— Заглянем куда-нибудь еще.
После душной харчевни воздух снаружи казался свежее, хотя в нем висели дурманящие запахи тел вышедших на ночной промысел шлюх. Их прозрачные дешевые шелка — порой сетчатого плетения — подчеркивали формы отчетливее, чем если бы женщины были обнажены. Горевшие на причале факелы придавали их глазам призывный блеск, а губам — алый цвет и сочность.
Из домов неслась музыка, то разгульная, то заунывная.
— Предскажу твою судьбу! — Чья-то рука, как клещи, ухватилась за мою мантию. Повернувшись, я увидела сморщенное лицо с яркими и смышлеными обезьяньими глазами. Сморщенное, но не старческое. Оно принадлежало ребенку лет девяти или десяти. — Я умею видеть будущее!
Держась за руку Антония, я поспешила дальше. Тяжелый холодный меч, раскачиваясь на ходу, хлопал меня по бедру.
— Я могу рассказать все о твоем будущем! — неслось мне вдогонку.
«А я, — подумалось мне, — могу рассказать все о твоем будущем. Ведь в нем нет ничего, кроме бедности и отчаяния».
Сердце мое болело за этих людей. Не то чтобы я находила их привлекательными или притягательными, но не могла не сострадать их печальной участи.
— Дай-ка монету, — сказала я Антонию.
Он небрежно — ведь для него это ничего не значило — вручил мне золотой.
— Твоя судьба! Твоя судьба! — Дитя бежало за нами, стремясь не упустить удачу.
— Предпочитаю ничего о ней не знать, — заявила я, и мы удались, оставив ребенка разглядывать золотую монету.
В следующем заведении было людно. Большая компания явно выпивала с самого заката. Духота стояла, как на Первом нильском пороге в полдень. Мне даже захотелось скинуть мантию, но я этого не сделала — лишь она отделяла меня от чужих потных тел.
Почти полностью раздетая девушка развлекала посетителей, покачивалась и извивалась под исполненные вожделения звуки камышовой свирели. Наша компания, протолкнувшись в круг с чашами в руках, присоединилась к зрителям. Вскоре на многих лицах появилось похотливое выражение, под стать танцу и музыке.
Вино действовало и на меня. Моя сдержанность и отстраненность рассеивались; эта таверна уже казалась мне не убогой и низкопробной, но восхитительно греховной. Мои руки, пусть и под плащом, непроизвольно повторяли призывные движения танцовщицы. Меня тянуло танцевать, безумствовать, предаваться любви.
— Еще, еще!
Гости хлопали в ладоши, требуя еще одного танца. Девушка, по телу которой струился пот, пошла навстречу их пожеланиям. Запах пота, смешанный с ароматом благовоний, был столь же пьянящим, как и пары дешевого вина.
— Пойдем куда-нибудь поесть! — неожиданно предложил Антоний своим спутникам, и они всей оравой рванулись к двери, несмотря на попытки хозяина убедить их, что он подаст им и еду.
— Нет, — возразил Антоний. — Мы должны обойти все заведения. Все злачные места!
Следующий трактир был выбран произвольно — Антоний почуял запах мяса. Оказалось, это остатки поджаренного на вертеле быка; наша компания заказала все, что осталось от туши, и не прогадала. Мясо получилось на удивление вкусным.
— Я думаю… я думаю, нам стоит образовать содружество! — вдруг предложил Антоний, не переставая энергично жевать прожаренные ломтики. — Да, создадим специальное общество. Будем заказывать жареного быка каждый день, если нам захочется. Мы станем проводить экскурсии, искать удовольствия и стараться превзойти себя каждый день. Кто хочет присоединиться?
 
— Все мы! — наперебой закричали гости.
— А как ты назовешь это содружество? — спросила я.
— Как? Amimetobioi — «Общество неподражаемых гуляк»!
Название слетело с его языка мгновенно, и я решила, что эта мысль посетила его уже давно. Но оставила догадку при себе, ограничившись понимающим кивком.
— Я хочу прославиться экстравагантным потворством своим желаниям, как ты — историей с жемчужиной, — сказал он, поцеловав меня в щеку.
— А мне казалось, что ты хочешь завершить задачу Цезаря и завоевать Парфию, — отозвалась я. — По-моему, это не очень вяжется с экстравагантным потворством прихотям.
— Александр, бывало, предавался необузданному пьянству, но это не помешало ему завоевать весь мир. Кто сказал, что разгул и великие дела несовместимы?
— Да, Александр совмещал одно с другим, но он и прожил совсем недолго.
— Недолго, зато со славой. Со славой!
Антоний поднял чашу и осушил ее одним глотком.
— Перестань кричать, — потребовала я. Его голос резал мне слух.
Он вложил другой бокал в мою руку, и я стала пить — медленно, маленькими глотками. Захмелеть еще больше у меня не было ни малейшего желания.
Сытые, изрядно набравшиеся вином, мы снова вывалились на улицу и там встретили гуляк из нашей же компании, включая Николая и пожилого интенданта. Две группы людей перемешались, а потом снова, несколько поменяв состав, разошлись в разных направлениях в поисках новых развлечений. Я приметила Хармиону и приглянувшегося ей рослого римлянина, но они меня, похоже, не увидели. Вместе с прибившейся к нам частью компании мы вернулись обратно — на улицы, тянувшиеся вдоль берега. Здесь было потише, но дух распутства ощущался еще сильнее, как будто порок уже не пытался прикрыться фальшивой веселостью, но являл себя таким, каков есть, без притворства и без прикрас. Женщины высовывались из окон, подзывали гостей жестами и провожали призывными взглядами всех проходивших мимо мужчин.
Увидев в просвете одной из улиц какое-то высокое здание, я решила, что это, должно быть, храм Сераписа. Поскольку мне не терпелось покинуть квартал разврата, я потянула Антония за руку.
— Давай зайдем туда.
— Веди, — покладисто ответил он.
Мы двинулись туда и вскоре, к немалому моему удивлению, опять оказались посреди тесной толпы. Вокруг храма было устроено торжище с лавками и лотками. В свете сотен чадящих смолистых факелов там продавали все, что годится для подношений богам, — благовония, лампы, свечи, гирлянды. В дверных проемах маячили храмовые проститутки. Помимо прочего, при храме имелись помещения — якобы для приватных молитв, — сдававшиеся желающим на час, без каких-либо вопросов.
Некогда этот храм, возведенный моим предком Птолемеем Третьим, был почитаемым святилищем, и люди являлись сюда за исцелением. Считалось, что ночь, проведенная в его стенах, изгоняет хворь. Ныне храм превратился в прибежище разврата, густо настоянного на суевериях: в бассейнах с подогретой водой, прежде служивших для ритуальных омовений, со смехом резвились обнаженные распутники и блудницы.
Пожалев о своем приходе, я уже собралась удалиться, но тут к нам приблизилась старуха.
— Любовные зелья, — шепнула она с заговорщицким видом, сунув Антонию какой-то флакон с зеленой жидкостью. — Лучшие любовные снадобья!
Он поднял флакон, чтобы посмотреть на свет.
— Не сомневайся, господин, средство самое сильное! — заявила старуха, протягивая руку за деньгами.
Антоний дал ей монету и машинально отпил из флакона.
— Не пей! — воскликнула я. — Вдруг там яд. Или какая-нибудь вредная гадость.
— Глупости, — отмахнулся он, утирая рот. — Никто здесь травить меня не станет. И тебя тоже. Попробуй. Выпей вместе со мной.
Разум предостерегал меня от подобной опрометчивости, но некая неведомая сила заставила послушаться. Я сделала глоток сладкой тягучей жидкости с послевкусием изюма.