"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

Он принялся целовать мою шею около уха.
— Я думала, ради этого и устроена наша встреча. Ради будущих союзов — политических союзов.
— Нет, — снова возразил Антоний, — вот ради чего наша встреча.
Он продолжал целовать меня. Словно играя с моим платьем, он развязал тесемки, и оно упало с моих плеч. Почему я не остановила его? Разум говорил, что нужно сопротивляться, но кожа, которую покалывало от возбуждения, не давала воли разуму. Она страстно желала его прикосновений, словно у нее были собственное сознание и свои потребности.
На палубе находилась стража — стоит кликнуть, и его мигом пронзят копьем. Да что на палубе — прямо за дверью стоит часовой. Положить этому конец можно в одно мгновение: позвать охранника, и он спасет меня от моего тела, охваченного внезапным желанием. Проблема, однако, заключалась в том, что тело решительно побеждало. У меня не было воли позвать людей. Я безмолвно позволяла Антонию целовать себя, гладила его плечи и касалась его волос.
— Я хотел увидеть тебя. Должно быть, я наполовину сошел с ума, если стремился увидеть тебя так сильно, — торопливо, невнятно говорил он. — Это тянулось так долго, а у меня… у меня не было никакого вразумительного предлога для встречи. Ты понимаешь? Моя власть заканчивается на границе Сирии. Я мечтал о том, чтобы ты официально пригласила меня в Египет, но не дождался. Месяц проходил за месяцем, ты молчала, вот мне и пришлось выдумать причину, чтобы вызвать тебя. Да, получилось неловко. Ты, наверное, обиделась и рассердилась.
Он наклонил голову и стал целовать верхнюю часть моей груди.
Волны возбуждения накатывали на меня с такой силой, что я едва выговорила:
— Если б я знала истинную причину, я бы не рассердилась.
— Ты должна была знать. Ты должна была догадаться.
Он замолчал и продолжал целовать меня. Его губы спускались все ниже.
И снова я стыдилась себя, стыдилась желания, которое он во мне пробуждал. Еще один женатый римлянин — не безумие ли с моей стороны вновь вступать на стезю, уже принесшую столько горя?
Я отстранила его и собиралась сказать, чтобы он уходил и не бесчестил ни себя, ни меня; что причиной всему вино, а назавтра он обо всем забудет. Но эти слова так и не прозвучали — ведь он на самом деле мог устыдиться и уйти. А я этого не хотела.
В полумраке я видела его лицо, искаженное вожделением, от которого трепетало его тело. Да что там — и мое тоже. Я забросила руки ему на плечи и потянула вниз, на кровать, стоявшую как раз позади нас. Обнявшись, мы перекатились по ложу, как борющиеся дети. Я пробежала руками по его густым волосам, мигом полюбив это ощущение, а он снова поцеловал меня — на сей раз не торопливо и жадно, а нежно, долго. Это подогрело мое возбуждение еще больше, чем первые горячие поцелуи.
— Я не дикий зверь и не сделаю ничего без твоего желания, — выдохнул Антоний.
Он смотрел на меня серьезно, ожидая ответа.
Я попыталась собраться с мыслями, но в моей голове крутилось одно: сегодняшняя ночь — первая за долгие годы ночь, отданная мне. Я буду не чьей-то вдовой, а просто женщиной. Свободной женщиной.
Мои пальцы пробежали по его плечам — широким, крепким и молодым. Антоний находился в расцвете сил.
— Мой солдат, — повторила я, но уже по-другому, с собственническим оттенком. — Мой командир.
Запустив руку мне в волосы, он привлек мое лицо к своему и поцеловал так, что я забыла обо всем на свете. Мое тело жаждало слиться с ним воедино, и ничто другое не имело значения.
В ту ночь Дионис, темный бог экстаза и вседозволенности, воистину воплотился в Антония. Я не боялась воспоминаний или сравнений, ибо испытанное мною не походило на то, что я знала раньше. Он взял меня сразу, без слов, и заставил позабыть обо всем, кроме него.
Я уступила его страсти, и крик, родившийся в самой сердцевине моего потаенного «я», был сродни тому, что вырвался у меня при первом погружении в воду гавани — теплую, но опасную, пугающую глубиной и неведомыми течениями.
И до рассвета он еще много раз, снова и снова овладевал мною в темноте. Я думала, что умру от наслаждения.
 
Перед наступлением нового дня мы проснулись обессиленные, но счастливые. Голова Антония лежала на моей шее, и он, потянувшись, взял пальцами медальон Цезаря.
— Хватит носить его, — сказал он. — Цезарь теперь бог, смертные ему не нужны. Они нужны другим смертным.
— Таким, как ты? — спросила я. — Но разве ты не бог? По крайней мере в Эфесе?
Антоний хмыкнул, потом вздохнул.
— Ну, не знаю, пока я к этому не привык. — Он повернулся и окинул взглядом мое тело, едва видное при слабом свете. — Как, наверное, никогда не привыкну к вот такой тебе.
— Значит, никогда не заскучаешь…
Разговор между нами шел нелепый, сумбурный, но радующий сердце, какими и бывают разговоры влюбленных. Во всяком случае, в начале любви.
Когда на небе забрезжил свет, он сказал:
— Пока не совсем рассвело, мне нужно уйти.
— Но все уже знают, что ты здесь. Они видели, как ты поднялся на борт. Тебя пропустила стража. Ведь ты придумал для своего визита какое-то объяснение?
Он покачал головой.
— Придумать-то придумал, но боюсь, оно не слишком убедительное. Государственными делами не обязательно заниматься по ночам.
— Так или иначе, люди узнают, — заявила я. — Поэтому нет никакой надобности убегать тайком, как нашкодивший мальчишка. По-моему, нам некого бояться и нечего стыдиться. — Я чувствовала себя заново рожденной и смелой, как никогда. Отказываться от этой ночи я не собиралась. — Думаю, тебе следует выйти с восходом и появиться одновременно с солнцем.
Он рассмеялся.
— Ты очень поэтична. И это твое свойство я давно люблю.
— Ты не мог его знать.
— Ты представить себе не можешь, как много я о тебе знаю. Мне очень хотелось выведать о тебе побольше, и я сделал все возможное.
— Вижу, ты знаешь меня лучше, чем я тебя. Мне и в голову не приходило, что ты собираешь обо мне сведения.
— Я же сказал: мне очень хотелось знать о тебе все.
Я верила ему, ибо его слова не звучали как обычная любезность.
— Но теперь ты получил меня всю.
— Не так просто, — возразил Антоний. — Одна ночь еще не отдает тебя в мои руки. Это лишь начало.
Я поежилась. Мне-то хотелось, чтобы все было просто. Всепоглощающее томление — желание — удовлетворение. А что в итоге — еще один женатый римлянин? Ну, это и вправду слишком просто.
Я покачала головой: как меня угораздило так поступить? Но воспоминание о прошедших часах дали исчерпывающий ответ на вопрос.
— Не уходи тайком, — повторила я. — Нам нечего стыдиться.
— Ты хочешь сказать, что мы не подотчетны земным властям?
— Нет, я имела в виду именно то, что сказала: нам нечего стыдиться. И не стоит вести себя так, будто мы совершили нечто недостойное.
  
Глава 9
 
Но рассвете Антоний вышел на палубу и направился к сходням. Первые лучи солнца играли на его черных волосах, заставляя их сиять. Я вышла вместе с ним и встретила удивленные взгляды моих матросов. Уже на трапе он повернулся и отсалютовал мне.
— Сегодня вечером мы повторим… ужин, — со смехом произнес он. — Я постараюсь не ударить в грязь лицом.
— Ну, тогда до вечера, — ответила я, провожая его взглядом.
Он слегка качающейся походкой удалялся по пристани. Я развернулась и закрыла глаза, опершись о поручень. Мое тело устало, зато мысли порхали и путались от возбуждения. Обуздывать их не было никакого желания, и я лишь глубоко дышала, постепенно возвращаясь в повседневный мир деревянных палуб, канатов и поднимавшегося над озером тумана. Солнце словно пронизывало мои глаза, вынуждая их открыться.
За водной гладью виднелись зеленые лесистые склоны горы Таурус. Тарс прекрасно расположен — наилучшее окружение для того, чтобы… чтобы…
Встряхнув головой, я торопливо вернулась в каюту, опустилась на стул, где меня вчера вечером застал неожиданный стук, и долго сидела неподвижно.