"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

«Афродита! — взмолилась я. — Будь ныне со своей дочерью!»
Венки и свечи поплыли по воде искать встречи с богиней.
С тех пор как Антоний призвал меня к себе в первый раз, прошло более полугода. Я заставила его долго ждать, и он, наверное, уже смирился с тем, что я не приеду. Может быть, его это раздосадовало, но я верила, что зла на меня он не держит. Я помнила его человеком отходчивым и легким.
Однако моя задача заключалась не в том, чтобы улестить его или угодить ему. Это несложно. Завоевать же такого человека, напротив, нелегко. Его жизнерадостную натуру радует все — случайно услышанный обрывок песни, вкус хлеба, пусть и черствого, вино в жаркий день. Но ничто не поглощает его целиком, чтобы он забыл обо всем прочем. Увлеки его до такой степени — и можешь считать, что торжествуешь победу!
Я расхаживала по палубе, погруженная в мир воспоминаний и мечтаний.
Я вспоминала Антония в Риме. Особенно он запомнился мне на Луперкалиях; этот образ сохранился в каком-то тайном уголке моей души, потому что… потому что, по правде говоря, он волновал меня. И причиной тому не только телесное совершенство — хотя и его не стоит сбрасывать со счетов, — но энергия и мощь, бьющие через край, отчего он воистину уподоблялся богу.
Да, я помнила Антония так отчетливо, что вынуждена была напомнить себе: это было почти четыре года назад. Теперь ему сорок один, а не тридцать семь, за это время многое могло измениться и уйти без следа. Но его умение радоваться, его мальчишеская жизненная сила… может ли он утратить их полностью? А артистизм, любовь к перевоплощениям — может ли он их лишиться?
Нет, не верю. В этом его суть. Нельзя перестать быть самим собой.
Итак, я приду к нему в обличье, соответствующем именно этим восхитительным чертам его натуры. Не сомневаюсь, мое появление вызовет достойный отклик — ведь, подобно эху, оно добавит блеска его великолепию.
Вместе мы поразим всех.
На горизонте появилось побережье Киликии, та ее равнинная часть, где горы отступили, оставив рядом с морем плоскую низину. Некогда ею владели Птолемеи, как и Кипром. Западнее простиралась «дикая» Киликия — суровый край с побережьем, изрезанным заливами, и высокими мачтовыми лесами на берегах реки Кидн, текущей к морю из глубины страны. Говорили, что вода в ней бывает ледяной, потому что весной ее питают тающие снега. Александр при переправе через Кидн сильно простудился.
— Якорь! — скомандовала я капитану, когда мы приблизились к побережью.
Нам придется подождать здесь до завтра, чтобы продолжить путь вверх по реке. К тому же пора начать подготовку к встрече. Я не посылала никакого известия о визите, но не сомневалась, что мой корабль будет замечен, и Антонию о нем доложат.
В ту ночь, когда корабль мягко покачивался на якоре, мне снились странные сны: образы предков, давно ушедшая в прошлое жизнь, а потом римлянин в восточном одеянии. Сбросил ли он свою тогу? Значит ли это, что я увижу незнакомого мне Антония? А он увидит Клеопатру такой, какой меня видел Цезарь, — в облике дочери Востока? Мы будем новыми друг для друга.
На рассвете мы поставили особые паруса — пурпурные, пропитанные эссенцией кипарисового масла. При дуновении ветра они распространяли его аромат. Однако, двигаясь по запруженному лилиями водному пути, приходилось полагаться не на ветер, а на гребцов. По этому случаю обычные сосновые весла заменили на парадные, с серебряными лопастями. Музыканты с флейтами, дудками и арфами, задававшие ритм гребцам, заняли места на верхней и гребной палубах. Временно, лишь на этом коротком отрезке плавания, обветренных матросов на палубе заменили женщины, одетые нимфами. Одни стояли у руля и поднимали снасти, другие держали курильницы, над которыми вились тяжелые клубы дыма, благоухающего ладаном и миртом. Их относил к берегу ветер.
Хармиона облачила меня в ниспадающий складками наряд Венеры. Золотистая, почти прозрачная невесомая ткань окружила меня волшебным сиянием. На палубе тем временем устроили золоченый павильон в виде священного грота под роскошным балдахином, а установленное в нем ложе покрыли леопардовыми шкурами. Прежде чем мы бросили якорь, я возлегла там. По обе стороны от меня стояли красивые отроки-купидоны с опахалами из страусовых перьев. Эта сцена максимально соответствовала тому представлению о Венере, которое внушали нам произведения искусства. Медленно и величаво корабль плыл сквозь водяные лилии вверх по течению, а я все это время сохраняла принятую позу. На берега реки сбегались люди; скоро там стало трудно протолкнуться от изумленных зевак. Хармиона и Ирас, одетые наядами, стояли у кормила и бросали им цветы.
 
Когда река расширилась, превратившись в уютную гавань, я велела купидонам позвать капитана. По его прибытии я приказала не швартоваться у пристани, но бросить якорь прямо посередине гавани.
— Мы не сойдем на берег, — заявила я. — Мы не ступим ногой на землю Тарса, пока нам не окажут почести здесь, на борту.
С моего ложа было хорошо видно, что от забитой народом пристани отвалила и устремилась к нам маленькая лодка с римскими командирами на борту. Один из них встал и начал что-то кричать, сопровождая речь энергичными жестами.
— Узнай, чего они хотят, — велела я моему придворному управляющему.
Он подошел к поручням и перевесился через них, чтобы поговорить с римлянами.
Их маленькое суденышко было переполнено людьми, а тех, в свою очередь, переполняло любопытство. Один за другим они поднимались и вытягивали шеи, опасно раскачивая лодку.
— Доверенный трибун префекта Антония спрашивает, кто мы и с какой целью, — доложил управляющий.
Над ответом я размышляла недолго.
— Скажи ему, что прибыла Афродита, желающая пировать с Дионисом ради блага Азии.
На лице управляющего отразилось удивление.
— И постарайся не смеяться, когда будешь это говорить. Чтоб все прозвучало достойно, с официальной серьезностью.
Он выполнил все точно, и я с интересом наблюдала за растерянным римлянином, явно не знавшим, как на такое реагировать.
Наконец мой управляющий вернулся.
— Он говорит, что его благородный командир, наместник Антоний, приглашает тебя отужинать с ним сегодня вечером на приветственном пиру.
— Передай ему, что я не желаю сходить на берег в Тарсе, но сама приглашаю благородного Антония, а с ним и видных граждан города стать сегодня вечером моими гостями на борту этого корабля.
Он отбыл на переговоры, а по возвращении сообщил, что сегодня благородный Антоний вершит суд на городской площади и мне надлежит почтить его, явившись туда.
— Должно быть, он сидит на помосте один, — рассмеялась я. — Ведь весь город собрался сюда, к причалам.
Потом, помолчав, я серьезно добавила:
— Ступай и повтори то, что я сказала раньше. Нужно, чтобы он явился ко мне первым.
Послание было передано, и лодка отгребла прочь, к пристани.
— А теперь, мой дорогой друг, — сказала я, — готовь все для пира.
Пока повара готовили угощение, а слуги убирали пиршественный зал, корабль медленно направлялся к берегу. Мы подошли к причалу, когда уже наступили сумерки. Нас окутала сине-пурпурная дымка, сливавшаяся с туманом курящихся благовоний. Были зажжены светильники, и волшебство дня уступило место магии ночи.
Уже совсем стемнело, когда звуки и появившиеся со стороны порта огни возвестили о появлении направлявшейся в нашу сторону процессии. Кто-то энергично шагал к причалу в сопровождении факельщиков, музыкантов, певцов, длинного хвоста свиты и еще более длинной вереницы любопытствующих зевак. Встать с ложа я не решилась, чтобы не нарушить тщательно выверенную позу, хотя мне очень хотелось узнать, кто идет.
Наконец сходни заскрипели, я услышала тяжкую поступь и увидела, как на борт один за другим поднимаются римские командные чины — легат, а за ним военные трибуны. Оказавшись на корабле, они, не в силах скрыть изумления, разглядывали светочи на снастях и приветствовавшую их диковинную свиту из нимф.