"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

— Где он сейчас? — задумалась я.
Мне было известно только, что он покинул Афины.
— В Эфесе. Уже несколько недель держит там свой веселый двор. Его приветствуют как Диониса и даже называют богом.
— Должно быть, ему это нравится, — сказала я. — Получается, что он превзошел Октавиана, который всего лишь сын бога. Правда, жители Эфеса называют богом всякого, кто хоть что-то собой представляет. Надеюсь, что он это понимает.
Мардиан рассмеялся.
— Я думаю, ему все равно. Он слишком занят Глафирой, матерью Архелая. Она вроде бы… скажем, опутывает его своими чарами.
По какой-то неясной причине я была шокирована. Это казалось таким… нечестным, что ли? Я представила себе, как правители-мужчины дожидаются своей очереди, пока Антоний любезничает с Глафирой.
— Так что сама понимаешь — как только его мать будет удовлетворена, Архелай сможет уехать.
Конечно, он имел в виду, что, как только Антоний будет удовлетворен, мать Архелая сможет уехать. Я покачала головой.
— Значит, у нас есть время.
Мне следовало поблагодарить эту Глафиру: пока она удерживала внимание Антония, я была избавлена от внимания ее сына.
Несколько месяцев в Эфесе продолжалась непрерывная череда празднеств, шествий и пиров. Антоний исполнял роль Диониса: увенчанный короной, он разъезжал по городу в увитой виноградными лозами колеснице. Его сопровождали женщины, обряженные вакханками, и мужчины-сатиры в венках из плюща. Вокруг играли на цитрах и флейтах, пели, танцевали и на каждом углу возглашали хвалы Дионису-Антонию, «дарующему радость». Эти крики разносились эхом по всему Востоку.
«Должно быть, Антоний наслаждается жизнью», — думала я. Интересно, как повел бы себя на его месте Октавиан? Наверное, на людях держался бы гораздо скромнее, а распутничал скрытно, вдали от чужих глаз. Он предпочитает тайные удовольствия.
Полгода спустя при моем дворе появился римский посланец Антония. Его звали Квинт Деллий, и он переменил уже много хозяев: служил у Долабеллы и у Цезаря, потом переметнулся к Кассию, затем перебежал к Антонию. Мне этот человек не нравился, и я заставила его долго дожидаться аудиенции.
К сожалению, незадачливый Архелай прибыл почти в то же самое время, стремительно преодолев немалое расстояние по суше и по морю. Его рвение тронуло меня, и я приняла царевича очень ласково. Но ему пришлось ждать, пока я разберусь с Деллием.
Деллий стоял передо мной, и его глаза находились вровень с моими, хотя я сидела на троне, а трон стоял на возвышении. Очень темные глаза на изрытом оспой лице смотрели сурово. Создавалось впечатление, будто не я, а он принимает гостя.
— Тебе, восхваляемая царица Египта, от господина Антония привет, — лаконично промолвил он. — Я явился, дабы передать тебе повеление прибыть к его двору и ответить на некоторые обвинения.
Мне показалось, я неправильно расслышала.
— Повтори, пожалуйста, — попросила я невозмутимым тоном.
— Я сказал, что тебе надлежит предстать перед господином Востока Антонием, дабы защититься от обвинений, перечень коих содержится в этом письме.
Деллий вручил мне свиток и с самодовольной ухмылкой отступил.
— Значит, Антоний просит меня, — сказала я, взвешивая каждое слово. — Но мне послышалось, будто ты сказал «повелевает».
— Наместник Антоний будет весьма рад, если ты прибудешь к нему и сочтешь возможным ответить на вопросы.
— Ага, стало быть, он не «повелевает», а «будет весьма рад», и мне предстоит не защищаться от «обвинений», а отвечать на вопросы, — насмешливо проговорила я. — Кажется, к тебе вернулась память.
Я сжала свиток, решив прочесть письмо потом, не на глазах у этого наглого и враждебно настроенного человека.
— И куда Антоний просит меня прибыть?
— В Тарс, где в скором времени появится и сам.
— Ты можешь передать наместнику Антонию, что царица Египта не подчиняется римским магистратам, не внимает чьим-либо «повелениям» и не собирается ни перед кем оправдываться. Я разочарована тем, что мой союзник, а некогда и друг счел возможным обратиться ко мне подобным образом. Если, конечно, его желание было передано верно.
 
Этими словами я предоставила послу возможность обелить Антония, но он ею не воспользовался.
— Значит, таков твой ответ? — спросил Деллий. — Ты не приедешь?
— Нет, — отрезала я. — Если ему угодно поговорить со мной, пусть приедет сам. Он уже был здесь четырнадцать лет назад и дорогу, наверное, помнит.
Оставшись одна в своей комнате, я прочитала свиток и нашла «обвинения» смехотворными: будто бы я помогала Кассию и Бруту, отдав им четыре римских легиона! Всем известно, что легионы были посланы к Долабелле и захвачены Кассием. Изменник Серапион передал им флот на Кипре, а мой собственный я потеряла, пытаясь прийти на помощь Антонию! Неужели он мог забыть об этом? Какое оскорбление!
Позднее мне пришло в голову, что все это можно объяснить наветами недоброжелателей — той же Глафиры или самого Октавиана. Особенно Октавиана: он был бы рад дискредитировать мать Цезариона и тем самым разорвать все связи сына Цезаря с Римом.
Архелай прождал несколько дней, и после отбытия Деллия мне пришлось согласиться на встречу с ним. Прежде чем отправиться в тронный зал для официальной аудиенции, я позволила Ирас заняться моим лицом и волосами, чего ей давно хотелось. Хармиона подбирала мне наряд.
Зачем я это делала? Рассчитывала ли я отпугнуть юношу неестественным цветом лица или слишком пышным нарядом? Хотя я была самой богатой и могущественной женщиной в мире — как легко произнести эти слова! — я умела располагать к себе людей. Но умела и удержать их на расстоянии. Все определялось наклоном головы, тоном голоса, выражением глаз.
Усевшись на скамью так, чтобы свет с севера падал мне прямо на лицо, я сказала:
— Хорошо, Ирас, пускай в ход свою магию.
Потом закрыла глаза и стала ждать.
Ее проворные пальцы погладили мои щеки и пробежались по линии скул.
— Лечение помогло, — заключила она. — Следов воздействия соли практически не осталось.
«А жаль, — подумалось мне. — Лучше бы они сохранились подольше. По крайней мере, пока соискатель не отправится восвояси».
Она распределила какую-то нежную субстанцию по моему лицу, втирая ее круговыми движениями.
Аромат был восхитительный.
— Масло из сыти, моя госпожа, — пояснила она. — А сейчас я удалю его смесью соков сикоморы и огурца.
Ирас протерла мое лицо этим настоем, и кожу стало пощипывать.
— Твоя кожа станет гладкой, как отполированный мрамор, — говорила Ирас. — Хотя она и так хороша, в особом уходе не нуждается. А теперь закрой глаза, и я положу на твои веки охлаждающую смесь молотого сельдерея и конопли.
На мои глаза легла прохладная повязка.
— Полежи, расслабься.
Я и расслабилась — мысленно перенеслась в какое-то место, никогда не виданное прежде. Это был лесистый склон холма с высокими кипарисами и пасущимися овцами, где играли легкие ветерки.
— Ну вот, — сказала Ирас через некоторое время, сняв повязку. Я вернулась в реальность моей комнаты. — Чем ты сегодня хочешь подвести глаза — черной сурьмой или зеленым малахитом?
— Малахитом, — выбрала я. — Сурьма хороша на каждый день, а сегодня я все-таки встречаюсь с претендентом на мою руку.
Собственно говоря, если бы он хотел лишь подержать меня за руку, не стоило бы так суетиться.
Ирас взяла косметическую палочку и провела тонкие линии вокруг моих глаз, поверх век и за уголками.
— Теперь смотри. — Она поднесла зеркало. — Видишь, как зеленый цвет усиливает природную зелень твоих глаз?
Да, правда. Цезарь любил оттенок моих глаз — говорил, что они цвета Нила в тени. Но я давно не использовала зеленый цвет и привыкла к тому, что подсурьмленные глаза выглядели темнее. Теперь я сама удивилась — какими, оказывается, яркими они могут быть.