"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

Он взял чашу, церемонно вручил ее Птолемею и собственными руками наполнил до краев.
— Это цекубское, — сказал он. — Пей, сколько пожелаешь!
Птолемей просиял: значит, хозяин дома считал его взрослым!
Я огляделась по сторонам.
— Замечательные костюмы, — заметила я, глядя на шлемы, тюрбаны, щиты, пелерины, высокие сапоги.
Потом я внимательно присмотрелась к Антонию. На его темных кудрях красовался венок из плюща, а пурпурная туника, в отличие от одеяния Цезаря, оставляла открытыми могучие мускулы его рук.
— Кто ты? — спросила я.
— О, я тот, кто пробует вино, — ответил Антоний. — Это подходит мне лучше всего.
Неожиданно мне вспомнились его познания в области вин и виноградников — давным-давно, на празднике в Александрии.
— Похоже, ты настоящий Дионис, — признала я.
— Это всего лишь увлечение, — отозвался он. — Что бы ни говорили недоброжелатели, винопитие — не главное мое занятие.
— А каково же главное? — Мне было любопытно, кем он себя видит.
— Я солдат, — сказал он. — И правая рука Цезаря.
— И у тебя нет более высоких устремлений?
Он искренне удивился.
— А какие устремления могут быть выше?
— Быть первым в мире, а не помощником.
— Быть помощником Цезаря — это и значит быть первым во всех отношениях.
  
Глава 32
 
— Итак, у тебя будет несколько жен? — спросила я. — Надо же. Тебя теперь надо называть «Юлий Юпитер», но этого недостаточно. Ведь в качестве Юпитера тебе пришлось бы довольствоваться одной Кальпурнией, твоей Юноной.
Когда после долгого перерыва мы с Цезарем встретились наедине, его намерение стать многоженцем по-прежнему вызывало у меня ярость.
— Это вздор! — холодно заявил он. — Я не просил сенат ни называть меня Юлием Юпитером, ни разрешать мне иметь нескольких жен. О боги! Мои враги распространяют самую несусветную ложь, а ты, — он посмотрел на меня сурово, — им веришь! Вот, оказывается, какого ты обо мне мнения! С врагами все ясно, от них я ничего другого и не жду, но чтобы ты, моя…
— Да, твоя — кто?
Пусть ответит!
— Моя любовь, моя душа, мое второе «я».
— Но не твоя жена. У тебя есть Кальпурния!
Он отвернулся.
— Это утомительно.
— Для тебя — может быть. А я все-таки хочу уяснить одну вещь. Почему ты все еще связан с ней узами брака? Ты любишь ее?
— Развод с ней чреват скандалом…
— Скандалы никогда тебя не смущали. То, что ты ввел в сенат галлов и libertini, вольноотпущенников, вызвало куда больший скандал.
— Как улучшается твоя латынь, — с сарказмом заметил он.
— Отвечай.
— Я женился на Кальпурнии четырнадцать лет назад, — промолвил Цезарь. — Фактически мы все это время прожили в разлуке. Теперь я купаюсь в почестях, пожиная плоды своих трудов. Честно ли будет с моей стороны лишить ее, долгие годы жившую вдовой при живом муже, возможности разделить со мной славу в награду за лишения?
Он говорил так рассудительно и убедительно, словно я была требовательной эгоистичной капризницей.
— Ты царица, твоя страна изобилует богатствами. Ты не нуждаешься в почестях, которые оказывают мне. Но Кальпурния — без меня она ничто. Она страдала от того, что является моей женой, она жила одна в Риме среди ненавидящих меня, без защиты. Разве я не обязан хоть как-то ее отблагодарить? Бросив ее сейчас, я заслужил бы славу бессердечного негодяя. К тому же ей уже не устроить свою судьбу: никто не женится на ней, ибо весь Рим знает, что она бесплодна.
Да, убеждать Цезарь умел. Не зря считали, что в ораторском искусстве его превосходит лишь Цицерон.
— Как благородно, какое самопожертвование! — наконец проговорила я.
— У нас с тобой тоже есть будущее, — заверил он. — Я обещаю. Оно другое, более величественное, более долгое.
— Вот как? Что-то ты ни о чем подобном не рассказывал.
— Скоро, — сказал Цезарь. — План уже почти готов.
— А тем временем почести для тебя громоздят все выше. В сенате часами обсуждают новые титулы. Давай-ка посмотрим, что решили на прошлой неделе? Тебя будут называть Pater patriae — «отец отечества»…
 
— Да, в латыни ты определенно делаешь успехи.
— Не перебивай. Кроме того, твое изображение должны отчеканить на монетах, а месяц, в котором ты родился, переименуют в «июль». — Я помолчала. — Ах да! Ты будешь восседать в сенате на золоченом кресле и носить одеяние, какое прежде носили цари.
Он отвернулся, как будто слегка смутившись.
— Не робей! — поддела я его. — Есть и другие почести. Будь добр, поведай мне о них. Не умалчивай.
Теперь я действительно его разозлила.
— Я не позволю над собой насмехаться! — взъярился Цезарь.
— Нет уж, пожалуйста, расскажи. — Я постаралась смягчить тон. — Я должна знать. Все равно узнаю, так лучше от тебя.
— Они предложили, чтобы все мои указы, прошлые, настоящие и будущие, были собраны в свод законов.
— Будущие? Как они могут знать, что это за указы?
— Конечно, не могут. Именно потому данная привилегия налагает особую ответственность. Кроме того, моя персона объявлена неприкосновенной. На следующем заседании все сенаторы поклянутся защищать мою жизнь, а я в знак доверия распущу своих телохранителей.
— Разве это не глупость?
— Телохранители страшно мешают, а теперь есть отличный предлог от них избавиться. Кроме того, принято решение учредить новую коллегию жрецов при храме во имя моего Милосердия — луперки Юлия. — Неожиданно он рассмеялся: — А главным жрецом я назначу Антония.
Я была потрясена.
— Ты хочешь дать понять, что презираешь оказываемые почести? Но это приведет сенаторов в бешенство.
— Бешенство я вполне в состоянии переварить. Явная ненависть куда лучше тайных козней и заговоров. — Он взял обе мои руки в свои и посмотрел на меня испытующе. — Я могу понять твою неприязнь к Кальпурнии, но не мог бы вынести твоей недоброжелательности ко мне. Но ее ведь нет, верно?
Дело закончилось поцелуем.
Цезарь, как всегда, был уверен в своей правоте, настойчив и убедителен. Я не могла настаивать на своем — ни в гневе, ни в тревоге. А ведь если бы он прислушался к моим предостережениям, то мог бы остаться в живых.
Мы закрылись в его личном кабинете. Испанские телохранители Цезаря, которых, по его словам, в ближайшее время предстояло распустить, ждали в главном атриуме.
— У меня назначена встреча, — сказал он, выглянув в окно и посмотрев на солнце. — В девятом часу я должен быть на Юлианском Форуме, чтобы встретиться с несколькими сенаторами. Они попросили об этом. Пойдем со мной.
В его голосе звучала настороженность.
— Мне кажется, им вряд ли понравится мое присутствие.
— Разве Форум — не общественное место? Они сами назначили встречу там, а не в здании сената. — Он схватил тогу и стал нетерпеливо ее надевать. — По крайней мере, проводишь меня туда. Ты уже видела свою статую после того, как я надел на нее жемчужные серьги?
— Нет, — ответила я. — Там все время столько народу, что мне неловко туда заглядывать. Но с тобой я пройдусь.
— Хорошо.
На случай, если погода испортится, Цезарь накинул на плечо плащ, и мы вместе вышли из дома. Телохранители деловито последовали за нами.
Серые небеса и деревья без листьев как нельзя лучше сочетались с цветами Форума: известковый туф, мрамор, все возможные оттенки серого или жемчужно-белого подчеркивались этой природной рамой. Даже наше дыхание превращалось в облачка того же опалового цвета.
Новые светлые камни Юлианского Форума словно светились, и он выглядел намного ярче всего, что его окружало. Здание уже достроили, перед храмом установили конную статую Цезаря и пустили фонтан. Впрочем, из-за холодной погоды вода в нем била довольно вяло.
На месте встречи никого не оказалось. Цезарь стал нетерпеливо расхаживать взад-вперед, с каждым мгновением все больше раздражаясь. Но тут они появились: группа магистратов в развевающихся на ветру тогах направлялась к нему.