"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

Торговец подтянул тунику, поднялся по ступенькам. У него на плече сидела ручная обезьянка.
— Все самое лучшее, — заверил он. — Колбаски из Лукании, хлеб свежей выпечки, из лучшей муки.
— Мы заберем все! — сказал Антоний. — О, и твою обезьянку тоже!
Торговец удивился.
— Но она не продается!
Антоний разочарованно поморщился.
— Тогда мы ничего не будем покупать. Видишь ли, на самом деле нам нужна обезьянка.
— Но, господин, она любимица моих детей… впрочем, если… может быть… — Он помрачнел. — Может, возьмете корзину вместо нее?
— Нет. Зачем мне твоя корзина? — не соглашался Антоний. — Или обезьянка, или ничего.
— Ну… Ладно, если вам так приспичило.
Он потянулся, чтобы снять обезьянку с плеча, и очень медленно передал ее Антонию. Тот сгреб ее своей мускулистой рукой.
— Превосходно! Фульвия давно хотела приготовить обезьяньи мозги по новому рецепту! — жизнерадостно заявил он.
При этих словах торговец побледнел, и Антоний тут же вернул ему животное.
— Я пошутил, — сказал он. — Забирай свою обезьянку! Мне она не нужна. — Он рассмеялся. — Правда, я не понимаю, к чему тебе обезьяна, если у тебя уже есть дети. Они ведь и по виду такие же, и ведут они себя так же. А вот колбаски, добрый человек, мы у тебя купим.
Торговец, крепко прижимая к себе обезьянку, удалился. Лепид взял краюху хлеба и попробовал одну из колбасок.
— Острая! — сказал он. — Слишком много базилика, да и чеснока переложено. Явно чтобы забить душок не очень свежего мяса. И почему ты не попробовал, прежде чем покупать?
Антоний, тоже жевавший колбаску, пожал плечами.
— Слишком много хлопот. Кроме того, я собирался большую часть раздать.
Он повернулся к стоявшим на ступенях зевакам и крикнул:
— Эй, угощайтесь! Бесплатные колбаски и хлеб от Марка Антония, сомнительного консула, подозрительного новобрачного…
Цезарь снова захохотал и призвал:
— Тише. Не то Фульвия побьет тебя, и я отменю твое назначение.
— Вместе с другими новыми назначениями, что ты только что провел?
Антоний повернулся ко мне и с доверительным видом сообщил:
— Цезарь увеличил количество сенаторов от шестисот до почти девятисот! Некоторые из них — настоящие варвары, вывезенные из Галлии. Теперь будет о ком чесать языки. На меня перестанут обращать внимание, я на их фоне слишком заурядный.
— Эти люди помогли мне победить, — сказал Цезарь. — Окажись на их месте пираты и разбойники, они тоже получили бы награды. А это знатные воины, они отнеслись ко мне по-дружески и остались мне верны.
— Но они носят штаны! — посетовал Лепид. — Штаны вместо тоги! Штаны в сенате! Воистину наступил конец света!
— Чепуха, — отрезал Цезарь. — У нас они облачатся в тоги, независимо от того, что носят дома.
Статую поднимали вверх по ступенькам, и я увидела, что фигура чуть не соскальзывает с платформы. Правда, рабочие почти добрались до вершины.
— Пошли, — сказал Антоний. — Ты ведь не собираешься наблюдать за тем, как ее ставят на пьедестал. Лучше повеселимся. Я знаю одно местечко…
Цезарь издал насмешливый стон.
— Никаких пьес. Никаких скачек на колесницах.
— Согласен, — кивнул Антоний. — Сходим лучше на палестру и посостязаемся. Как в старые добрые времена. Ты помнишь?
Он наклонился и положил руку Цезарю на плечо.
— Еще как помню, — отозвался Цезарь. — И думаю, что по-прежнему могу тебя одолеть.
— Поживем — увидим, — со смехом заявил Антоний. — Но предупреждаю тебя…
Обмениваясь шутками, они легко сбежали вниз по ступенькам.
Я никогда не забуду тот день. Он служит мне утешением, когда я думаю о мире как о юдоли скорби. Ведь я видела чистую, незамутненную радость и искреннее веселье, столь редкостное среди мужей.
Снова настали Сатурналии — праздник разнузданной вольности. Я расспрашивала о нем, но поняла только, что праздник имеет отношение к богу Сатурну. Почему при этом все должны рядиться невесть во что, почему рабы и господа меняются местами, а тога попадает под запрет, для меня так и оставалось загадкой. Все семь дней праздника люди вольны говорить то, что обычно не дозволяется, так что на улицах звучало много интересного.
 
Дома были открыты для друзей, и они потоком переходили из одного жилища в другое, обмениваясь подарками. Подарки, надо заметить, тоже дарили любопытные: зачастую одна вещь ловко маскировалась под другую. Свечи напоминали что-то съедобное, выпечка походила на ювелирные украшения, живые растения выглядели как вырезанные из камня. В некоторых богатых домах назначали saturnalicius princeps — распорядителя праздника. Он задавал тон, указывая людям, когда петь, когда танцевать, а когда декламировать стихи.
Цезарь держал дом открытым, позволяя людям свободно входить и выходить. Точно так же поступил и Цицерон, и живший неподалеку, в бывшем дворце Помпея, Антоний, да и каждый римлянин, имевший отношение к политике. Таким способом они демонстрировали исконно римские добродетели — доступность и щедрость, причем эта манера ублажения народа, в отличие от состязаний в цирке, не была связана с пролитием крови.
Поскольку Птолемей упросил меня пойти на праздник (он хотел одеться евнухом и прикинуться Мардианом), я согласилась посетить несколько домов.
— Несколько, но не все! — предупредила я его. — Я не буду ходить из дома в дом. Царям и царицам это не подобает.
— Но мы же не будем царицами и царями. Я буду Мардианом!
— А как кто-нибудь поймет, в чьем облике ты явишься? Никто здесь не знает Мардиана, кроме Цезаря. И как можно одеться евнухом? Они одеваются как все.
Мне не хотелось разочаровывать его, но правда есть правда.
— Я буду говорить высоким голосом, — заявил он.
— Но у тебя и так высокий голос в силу возраста. Я думаю, что костюм евнуха… не самая удачная мысль. Почему бы тебе не предстать в каком-то ином виде. Скажем, в наряде пирата или гладиатора? Или колесничего? Есть столько ролей рабов и вольноотпущенников.
— Неужели мой голос действительно так высок? Как у евнуха?
Чувствовалось, что брат расстроился.
— Он пока еще не ломался, но он обязательно станет ниже. Может быть, в следующем году…
Я вздохнула. Мне очень не хотелось, чтобы он переживал из-за этого. Хватало тревог и из-за его непрекращающегося кашля.
— Ну а я, кем я могу стать? Не царицей… Служанкой не буду, это слишком предсказуемо. Наверное, я могла бы стать гладиатором… если ты не захочешь им быть.
— О нет, лучше ты, — быстро отказался он. — Но разве женщины бывают гладиаторами?
— Кажется, я слышала о таких, — ответила я, хотя уверенности у меня не было. Не исключено, что это игра воображения.
— А каким мечом ты вооружишься? Или ты хочешь сеть и трезубец? — спросил Птолемей.
— Вот уж не знаю. У Децима, любимого полководца Цезаря, есть школа гладиаторов. Не сомневаюсь, он даст мне подходящий костюм. Но с сетью и трезубцем, наверное, в толпе не слишком удобно.
— Зато забавно ткнуть кого-нибудь. Вроде Цицерона или задаваки Фульвии.
— Цицерон бы сначала заныл, а потом сочинил на эту тему речь. Что касается Фульвии, то, полагаю, она сама носит при себе остро отточенный трезубец. И мне не хотелось бы дать ей повод пустить его в ход.
Короткий зимний день уже клонился к закату, когда мы вошли в дом Цезаря. Его атриум, трапезная и сад были набиты людьми, большинство из которых нахлобучили на головы «колпаки свободы», [164] обычно служившие отличительным признаком освобожденных рабов.
Я сжала одной рукой руку Птолемея, другой — руку Хармионы. Во время этого праздника рабы и господа перемешивались, и хозяева прислуживали своим работникам.
Мне достался костюм гладиатора-самнита, но мне пришлось несколько изменить его, чтобы выглядеть поскромнее. Дело в том, что настоящие самниты носили лишь короткую набедренную повязку, поножи и высокий боевой шлем. Я рассудила, что мне стоит прикрыть тело кожаным нагрудником и наплечниками. А вот шлем мне очень понравился — у него был тяжелый изогнутый обод, орнамент по всему венцу и богато декорированное забрало.