"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

— Но для чего эти изваяния? — спросила я. — Что, по-твоему, они означают?
— А какое впечатление они бы произвели на тебя, взгляни ты на них со стороны? Как бы ты истолковала их?
— По-моему, они ясно дают понять, что ты ведешь свой род непосредственно от Венеры, а я, представшая как воплощение Венеры и Исиды, — твоя супруга. Что еще можно подумать?
— Совершенно верно. Именно это я и намеревался выразить. — Он снова окинул взглядом скульптурную композицию. — Я чувствовал, что обязан это сделать. Не знаю, каковы будут последствия, но я не мог не прислушаться к внутреннему голосу. Теперь ты веришь, что я люблю тебя?
— Да.
Я действительно поверила ему, ибо за его поступком стояло даже нечто большее, чем любовь. Он рисковал навлечь на себя недовольство народа, а это казалось безрассудством.
— Я освящу храм между триумфами, — сказал он. — В честь освящения дадут пиры и устроят игры.
— Да, — только и смогла вымолвить я. Других слов у меня не нашлось.
— Мы должны быть смелыми, — настаивал Цезарь. — Мы должны быть теми, кто мы есть, и держаться уверенно.
— Ты считаешь, что твои победы дают тебе право делать все, что ты пожелаешь? — спросила я. — И поэтому ты бросаешь вызов свету?
— Я уверен лишь в том, что должен следовать собственному инстинкту, — ответил он. — До сих пор он меня не подводил. Фортуна ведет меня вперед и требует одного: чтобы я с рвением брался за то, что она предлагает.
— Сдается мне, дело тут не в Фортуне, а в тебе самом. Ты сам неудержимо идешь вперед, сам берешь все, что пожелаешь, и творишь свою судьбу, как сотворил этот храм.
— Да, я сам одержал победы в Галлии, Александрии, Фарсале и Африке. Фортуна не раздает подарки, она предлагает возможности, и тут главное — не упустить своего.
Я промолчала; мне нечего было сказать. Точнее, я не могла сказать ничего такого, что бы его удовлетворило. Он оставался непоколебим в своем понимании жизни, как был непоколебим в решении перейти Рубикон и двинуть войска в Италию. Но если тогда его толкали вперед обстоятельства и поведение противников, то сейчас он руководствовался исключительно собственной прихотью.
— Они станут злословить о тебе, — проговорила я после паузы. — Скажут, что я заставила тебя так поступить.
— Меня не волнует, что они скажут.
— Нет, так не бывает. Тебе не может быть все равно. Ты не бог, чтобы не считаться с мнением людей.
— А придавать их мнению слишком большое значение, дрожать от страха и лебезить — по-моему, недостойно человека.
— Правильно, если говорить о чрезмерности. Но человек есть среднее между богом и зверем, и его поведение должно представлять собой середину между высокомерием и равнодушием.
Он поставил фонарь на блестящий мраморный пол, погрузив верхнюю часть статуй во мрак, и мягко обнял меня за плечи.
— Покажи мне эту середину, — промолвил Цезарь. — Возможно, ты ступаешь по среднему пути с куда большим искусством, чем я, но ведь у тебя совершенно иной жизненный опыт. Ты родилась в царской семье, с младенчества готовилась править, с детства была признана богиней. Наверное, с высоты божественности легче судить о человеческой природе.
— Возможно, Цезарь, так оно и есть, — согласилась я, а потом, помолчав, добавила: — Но вот что я хочу тебе посоветовать: не стоит ранить тех, кого не хватит духу убить.
Он молчал очень долго. Я слышала, как с фронтона храма капает на мостовую скопившаяся на крыше вода.
Потом он наклонился, сжал меня в объятиях и поцеловал.
— Я был бы рад провести здесь обряд почитания Венеры, — нежно промолвил Цезарь.
У входа в храм лежали короткие полосы лунного света. Я знала, что мы одни. Лишь богиня и наши собственные изваяния взирали на нас сверху вниз, словно ждали, что же мы станем делать.
— Мы совершим подношение богине прежде, чем состоится освящение храма, — промолвил Цезарь, прижимая меня к себе.
Я ощутила сильнейшее желание. Видимо, официальное расстояние, разделявшее нас во время ужина, обострило тягу к близости.
Однако слишком много было сегодня разговоров о врагах, кознях, судьбе, не говоря уж о не воодушевляющей компании Брута, Кальпурнии и Октавиана. Нынешняя ночь не располагала к удовольствиям Венеры.
 
— Тот, кто предается Венере, должен прийти к ней со всей душой, — сказала я, слегка отстранившись от него. — А сейчас моя голова заполнена тем, что случилось до того, как мы вошли в храм.
— Попроси богиню очистить твои мысли, — сказал Цезарь. Его голос был тих и настойчив. — Это в ее силах.
Я могла лишь подивиться его способности отвлекаться от внешнего, тревожного и суетного. Возможно, отдающее гулким эхом темное чрево храма обладало особыми чарами?
Я позволила ему увести меня в темноту позади статуи Венеры. Он поставил на пол фонарь, испускавший мягкий рассеянный свет.
— Разве у тебя нет для этого виллы? — слабо пролепетала я. — Виллы, где в спальне есть постель, а окна выходят в благоуханный сад.
— Ты прекрасно знаешь, что вилла у меня имеется, — ответил он, — но там недостает одной вещи, необходимой всем любовникам. Нам всегда не хватает приватности. Вот парадокс: чем ты богаче, тем недоступнее для тебя уединение. Но сейчас, клянусь небесами, оно у нас будет.
Его шепот звучал так нежно, и я таяла от одного лишь звука этого голоса. Цезарь был прав: мы остались вдвоем, что случалось очень редко, и никто не мог сказать, повторится ли подобное еще хоть один раз. Он спустил рукав моего платья, поцеловал мое плечо, и вслед за прикосновением его губ я тут же ощутила все свое тело, готовое уплыть или улететь вслед за путающимися мыслями.
— Я люблю тебя, — сказала я. — Я готова умереть за тебя.
— Тсс, тише! — прошептал он. — Никаких разговоров о смерти. Это тема для поэтов, а не для цариц.
Он снова поцеловал меня, и я ответила на поцелуй, прижавшись к нему в темноте. Мы были одни. Он принадлежал мне, а я ему.
Богиня взирала на нас с постамента с благоволением.
Яркое солнце. Ослепительно голубое небо. Легкий ветерок. Это был день первого триумфа. Я сидела на особой трибуне, одной из сооруженных вдоль виа Сакра, чтобы восторженные зрители могли наблюдать за последней, самой важной частью шествия. Оно должно было пересечь Форум и двинуться вверх, к храму Юпитера Капитолийского. Поскольку нам предстояло долго ждать на солнце, Цезарь распорядился устроить над трибунами шелковые балдахины. Ткань защищала от солнечных лучей и хлопала на ветру, надуваясь и опадая при каждом новом порыве.
Рядом со мной сидел Птолемей, а другие почетные места занимали Кальпурния, Октавия, племянник Цезаря Квинт Педий и двоюродный племянник Луций Пинарий. Семейство Юлиев было невелико.
Задолго до рассвета люди стали собираться вдоль маршрута шествия — оно начиналось от Марсова поля, следовало через Большой цирк, огибало холм Палатин и потом вступало на Форум. Когда процессия тронулась с места, до моего слуха начали доноситься ликующие крики, но мне оставалось лишь гадать, что видят зеваки.
Наконец в полдень на дальнем конце Форума появилась группа людей, медленно, очень медленно двигавшаяся по Священной дороге мимо храма Весты, мимо храма Кастора и Поллукса, мимо наполовину завершенных портиков базилики Юлия. Постепенно они приблизились к нам. Музыка зазвучала громче, когда шедшие впереди процессии трубачи и флейтисты поравнялись с нашей трибуной. Позади них шли жрецы, размахивавшие кадилами с благовониями; летний воздух наполнился сладкими ароматами.
Потом показалась огромная толпа сановников. Римские магистраты и сенаторы горделиво вышагивали в своих парадных тогах. Их было человек пятьсот, никак не меньше.
Затем на дальней стороне Форума снова грянули крики, и я увидела с грохотом катившиеся по направлению к нам искусно изукрашенные повозки. Я поняла восторг народа: колесницы из галльской сосны, инкрустированной померанцевым деревом, были нагружены трофеями. Над повозками торчали копья, бряцали щиты, оси напрягались под тяжестью золота и серебра. Порой повозки роняли блюдо или кубок, и кто-то из толпы бросался за добычей, словно собака за куском, упавшим со стола.