"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

Позже, лежа с ним рядом и переводя дыхание, я пыталась рассмотреть его лицо. Он выглядел моложе, чем когда бы то ни было.
— Моя дорогая, — сказал он мне, — я даже не думал, что почувствую это снова.
Мы лежали в спутанном клубке простыней, мокрых от пота. Они остывали, несмотря на тепло наших тел. Точно так же и страсть быстро обретает самостоятельность, словно отделяется от наших реальных личностей.
— Я по-прежнему люблю тебя, — промолвил он задумчиво. — Я люблю тебя так же, как любил в Египте. Люблю здесь, в Риме, как в открытом дворце в Александрии.
Только теперь я поняла, что в сознании Цезаря я привязана к Египту — такая же неотъемлемая часть моей страны, как пирамиды. Он думал, что я навсегда осталась на берегах Нила.
— Я живая женщина, — ответила я. — Настоящая, способная жить и дышать в самых разных краях.
— Я должен признаться, что не думал о тебе так. Я думал о тебе как о местной богине.
Я рассмеялась.
— Вроде тех, что живут у источников или скал?
Цезарь выглядел пристыженным.
— Именно. Мое прибытие в Александрию сейчас кажется сном, и ты была его частью. Трудно соотнести эти воспоминания с тобой, когда ты здесь… Почему бы мне, — он рассмеялся от этой мысли, — не взять тебя на Форум! Да. Ты познакомишься с Цицероном, Брутом и молодым Октавианом, а я докажу себе, что ты настоящая.
— Ты обладал мной. Ты знаешь, что я настоящая.
— Нет. Это тоже похоже на сон. — Его голос звучал тихо. — Темная комната. Тайный визит. Любовное действо при одной зажженной свече, разговор приглушенными голосами. Завтра все покажется сном, что приснился мне в лагере.
— Но ведь через несколько часов я увижу тебя при свете дня!
— И я выступлю с официальным приветствием по поводу твоего прибытия в Рим. Облачусь в тогу (наряд, надо сказать, страшно неудобный), произнесу высокопарную речь и постараюсь тебе не подмигивать.
— А я буду гадать, не возбужден ли ты под этой тогой.
— Ну, тут гадать нечего, — заверил Цезарь. — Официальные обязанности захватывают целиком.
Он помолчал.
— Ты понимаешь, что ты в гостях у меня, а не у римского государства? Так проще. Не нужно устраивать торжественных церемоний, и у сената нет возможности использовать тебя вместо меня: оскорблять тебя, когда хочется оскорбить меня, или льстить тебе, когда хочется подольститься ко мне. О, это заноза в моем боку, — с горечью вздохнул Цезарь. — Недруги готовы использовать против меня все возможные средства, и я не хочу, чтобы ты стала пешкой в их игре.
— Почему ты вообще о них беспокоишься? — спросила я. — Похоже, эти люди способны лишь путаться у тебя под ногами.
Он тихонько рассмеялся.
— Я беспокоюсь о них — прекрасно сказано! — потому что они представляют собой законную власть Рима. Такова наша власть с тех самых пор, как пятьсот лет тому назад сбросили царей. Эти люди считаются сторожевыми псами нашей свободы и бдительно следят за каждым шагом тирана вроде меня.
— По-моему, в их существовании нет ни капли смысла. Они мешают Цезарю, и какой от них толк?
— Истинные слова дочери Птолемеев.
Он наклонился и подобрал свою тунику. При тусклом свете я заметила, что все-таки оставила отметины на его спине. Я облизала палец и провела по царапинам.
— Кальпурния поинтересуется, откуда они взялись, — промолвил Цезарь, поежившись от прикосновения.
Кальпурния! Для меня это стало ударом: я полагала, что они или развелись, или живут раздельно.
— Прости, — промолвила я, не кривя душой: Кальпурния представлялась мне немолодой римской матроной со строгим взглядом и поджатыми губами.
— Бедная Кальпурния, — сказал Цезарь, чем удивил меня. — Большую часть жизни она проводит в ожидании моего возвращения. Из двенадцати лет нашего брака одиннадцать лет меня не было в Риме.
Молода ли она? Возможно. И он так мало пробыл с ней. Должно быть, она до сих пор ощущает себя невестой. Как женщина, я пожалела ее. Потом я вспомнила Эвною, и мне стало не по себе.
— А что скажешь о царице Мавритании? — выговорила я, мысленно молясь о том, чтобы он объявил эту историю клеветой Сципиона.
 
— Мне было одиноко, — просто ответил Цезарь, — и она скрасила мое одиночество. — Он вздохнул, как человек, совершивший ошибку. — Я и провел-то с ней одну ночь, чего вполне хватило. Если у меня имелись иллюзии, что царица по положению будет царицей и на ложе, Эвноя убедила меня в обратном. За это ты можешь поблагодарить ее. А Сципион, не упускающий случая меня уязвить, стал распускать слух, будто она жила в моем шатре всю кампанию. Поверь, это не так. Она заставила меня лишь сильнее тосковать по тебе — единственной женщине, что мне по-настоящему нужна. Ты единственная, кого я хотел бы всегда иметь в своем шатре, да не могу.
Моя любовь была настолько глубока, что я поверила ему, хотя и знала: он великий любовник, а великий любовник умеет сказать женщине то, что ей больше всего хочется услышать. Впрочем, даже теперь я по-прежнему ему верю, ибо наша любовь превосходила обычное влечение мужчины и женщины. Мы оба это знали.
Я продолжала водить пальцами по линиям отметин на его спине. Он слегка поежился — то ли от холодных прикосновений, то ли от щекотки, — потом повернулся со вздохом и поцеловал меня.
— Вообще-то я уже собирался идти, но…
Цезарь вновь заключил меня в объятия, и мы погрузились в пучину страсти.
Забрезжил рассвет, когда он оделся и приготовился уходить.
— Мне уже почти пора возвращаться сюда, — усмехнулся Цезарь, надевая сандалии. Было так светло, что я без труда различала их цвет и количество ремешков.
— Ты можешь посмотреть на него сейчас, — предложила я. — Уже не понадобится лампа.
Взяв Цезаря за руку, я подвела его к маленькой кроватке в соседней комнате, где на спине спал наш сын.
Меня поразил вырвавшийся у Цезаря стон и выражение боли на его лице. Он уставился на малыша, даже опустился на колени, чтобы рассмотреть его поближе, а потом взял мою руку и сжал ее. Очень долго он оставался в этой позе, не произнося ни слова, а потом резко поднялся и направился к двери. Уже у порога Цезарь обернулся и бросил на меня печальный взгляд.
— Это истинный я, — прошептал он.
После чего ушел.
  
Глава 23
 
Я стояла в саду у каменного фонтана и смотрела, как восходит солнце. Я выждала в своей комнате, пока Цезарь покинет виллу, и выскользнула из спальни, не в силах дожидаться пробуждения остальных. Я устремилась навстречу голосам проснувшихся птиц. Утренний воздух был свеж и прохладен; статуи, клумбы и живые изгороди окутывала легкая дымка, которую вскоре разгонят солнечные лучи. Я ощущала себя обессиленной от переизбытка впечатлений: долгое путешествие, прибытие в незнакомую страну, а потом прекрасная бессонная ночь. Голова моя кружилась. Я опустила руку в чашу фонтана и плеснула воды себе в лицо. Жаль смывать его поцелуи, но что поделаешь.
Потом я села на одну из каменных ступеней и подумала: наверное, следовало бы свято хранить не только память, но и реликвии той ночи — никогда не умываться, не менять платье и покрывала на постели. Мысль о вечно развороченной постели со священными неприкосновенными простынями заставила меня молча рассмеяться. Мусейон любви — разумеется, нелепая идея, но ведь на миг она пришла мне в голову.
Солнце поднималось выше, и щебет птиц затихал. Как он говорил, «официальные обязанности поглощают целиком»? Когда я увижу его в следующий раз, он будет принадлежать дневному времени, миру римской политики, дипломатии и этикета. Мы вручим друг другу подарки, он пригласит меня на свой триумф, и мы будем обмениваться политическими любезностями. Встреча двух глав государств, ничего более.
Вскоре Цезарь вернулся на виллу верхом в сопровождении внушительной свиты, одетый в тогу столь ослепительной белизны, что я заморгала. На коне он держался с удивительной грацией и исключительно прямо. Возможно, благодаря этому он казался выше ростом. Перед ним шли ликторы со странными связками прутьев, в середину которых были воткнуты топорики. Я знала, что такие связки считаются в Риме символом власти. Количество ликторов показалось мне огромным. Позади Цезаря вышагивал отряд солдат. Это личная гвардия? Телохранители?