"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

Тут он рассмеялся, но лицо его сохранило особую настороженную сдержанность власти.
— Наверное, то и другое. Думаю, тебе придется просветить меня насчет подобных тонкостей. Я ведь всего лишь невежественный римский варвар.
Он сел, выбрав стул с твердой спинкой.
Я предпочла не реагировать на такие слова и вместо ответа сказала:
— Я прибыла по твоей просьбе.
Цезарь поднял бровь.
— Да, и откликнулась на нее очень быстро. Признаюсь, ты сумела произвести на меня впечатление. Сильное впечатление. — Он кивнул, подтверждая сказанное.
— Мне говорили, что ты ценишь скорость.
— Выше многого другого.
— А что еще ты ценишь?
— Фортуну. И смелость, позволяющую ее ухватить.
Он откинулся назад и скрестил загорелые мускулистые руки.
— Я слышала, ты игрок. Переходя Рубикон, ты сказал: «Жребий брошен».
— Ты о многом наслышана.
— И твоя отвага была вознаграждена, — продолжила я, хотя, по правде сказать, слышала я не так уж много, и на этом мои познания о нем почти заканчивались.
— Как, надеюсь, будет вознаграждена и твоя, — сказал он.
— И я надеюсь.
Наконец-то он улыбнулся.
— Смелость — сама по себе награда. Она дается лишь немногим избранным.
Я как будто слышала собственные мысли, чудесным образом произнесенные вслух другим человеком.
— Нет, но она и приносит награды. Многие дары достаются лишь тем, кому хватает смелости их взять.
— Довольно слов, — сказал он и сделал Аполлодору знак удалиться.
Тот поклонился и покинул покои. Цезарь повернулся ко мне.
Наступил решающий момент. Сейчас он протянет руки и овладеет мною, как овладел Галлией и Римом. Я собралась с духом и приготовилась.
— Почему ты посылала припасы Помпею? — прозвучал неожиданный вопрос.
До этого я не поднимала глаз, ожидая его действий. Теперь я видела, что он смотрит на меня и прекрасно понимает, чего я жду, но не слишком этим интересуется. Наверное, моя готовность оттолкнула его или просто позабавила; невозможно определить.
— Пришлось, — сказала я. — Великий Помпей был покровителем моего отца.
— А как насчет его сына Гнея Помпея?
— Что ты имеешь в виду?
— Он твой союзник? Чем ты обязана ему?
— Ничем.
— Хорошо. Я собираюсь убить его. И не хочу, чтобы из-за него ты стала моим врагом.
«Я собираюсь убить его». Эти слова прозвучали так беззаботно, словно он сказал: «Я собираюсь на рыбалку». Мне вспомнился рассказ о том, как Цезарь пригрозил убить одного трибуна, дерзнувшего потребовать от него отчета в расходовании казенных средств. При этом он добавил: «Имей в виду, молодой человек: мне более неприятно об этом сказать, чем сделать».
Теперь я чувствовала, что такая история похожа на правду.
— Делай как тебе угодно, — услышала я собственный голос.
— О, ты даешь мне разрешение? — сказал он. — Любезно с твоей стороны.
— Я здесь не для того, чтобы обсуждать Помпея. Я здесь, потому что меня незаконно сместили с трона и потому что в твоей власти восстановить справедливость. Мой брат и его советники-злодеи…
Цезарь поморщился.
— Пожалуйста, не надо использовать затасканные и ничего не значащие слова. Признаться, мне нет дела до того, добры они или злы, но эти люди бесчестны и, хуже того, не умны. Не беспокойся, ты вернешься на трон — я за этим прослежу. — Он помолчал и добавил: — Как ты сама только что сказала, смелость приносит награды. А ты проявила немалую отвагу.
— Благодарю тебя, — кивнула я, хотя вовсе не была уверена, что ему можно доверять.
— Теперь, когда мы все обсудили, — промолвил Цезарь, — дай мне твою руку в знак дружбы и союза.
Я протянула руку, и он ухватил ее обеими своими — к моему удивлению, кисти у него были хоть и сильные, но маленькие.
— У тебя никогда не будет повода усомниться в моей верности, — пообещала я.
— Верность — редкое качество. Особенно среди Птолемеев.
Казалось, будто передо мной уже другой человек: тон и выражение лица смягчились, только в глубине глаз сохранялась настороженность. Он сидел, расслабившись, хотя правая ладонь лежала недалеко от рукояти меча.
 
— Я хотел бы верить тебе, — произнес Цезарь со всей искренностью. — Мое слово нерушимо, но до сих пор я еще не встречал человека, который бы так же твердо держал свое.
— Теперь встретил, — заверила я его.
Я сдержала обещание. Я оставалась верна ему даже после его смерти.
— Да, — произнес он все с той же улыбкой. — Я помню, как пообещал киликийским пиратам, похитившим меня, что вернусь и перебью их всех. Они не поверили, потому что в плену я подружился с ними, пил вино и распевал песни у костра. Однако я сдержал слово.
Я содрогнулась.
— Ты хочешь сказать, что держишь свое слово, если обещаешь кого-нибудь убить? Я под верностью подразумеваю не только это.
— Я держу свое слово во всем — и в хорошем, и в плохом.
— А как насчет твоих брачных обетов? — невольно вырвалось у меня.
Как мог этот знаменитый распутник говорить о верности?
— Ну, брак это другое дело, — заявил он. — Впрочем, в Риме брачные обеты попираются повсеместно. Правда, в известном смысле я верен Корнелии.
— Ты женился на ней в юности, — припомнила я.
— Да. Я любил ее. Боюсь, с годами эта способность утрачивается. — Он говорил с такой горечью, что я ему почти поверила. — Пожалуй, после пятидесяти остаются лишь любовь к своей армии и верность солдатам.
— Не думай так, — услышала я себя со стороны. — Это хуже, чем потерпеть поражение в бою!
Теперь на его лице появилась искренняя улыбка.
— Подожди, пока тебя победят в сражении, тогда и говори. Нет ничего хуже участи побежденного.
— Ты говоришь, как завоеватель мира, — сказала я, не сводя с него глаз: ведь он и был завоевателем мира, новым Александром. Подумать только, он сидел здесь, в моей комнате, на моем стуле, и даже не отличался высоким ростом. — Я надеюсь, что ты нанесешь сокрушительное поражение моему брату и его армии!
— До сих пор эта армия не давала о себе знать. Я осматривал достопримечательности твоего великолепного белого города, побывал в Мусейоне, посещал лекции, читал свитки в библиотеке. Египетские войска по-прежнему стоят на восточном рубеже, охраняя границу от тебя.
— Как только им станет известно, что я проскользнула в столицу, они очень скоро появятся здесь.
— Тогда передо мной очень непростая задача. У меня всего четыре тысячи человек и тридцать пять кораблей. Как я понимаю, в египетской армии двадцать тысяч человек. Численное превосходство составляет пять к одному.
В его устах это прозвучало как нечто забавное.
— Мы победим их! — яростно воскликнула я.
— Ну а я тем временем пошлю за подкреплением, — сказал он.
— Благоразумно, — откликнулась я, и мы оба рассмеялись. — Давай я покажу тебе твои покои, император, — предложила я. Они знакомы мне как мои собственные.
— И они снова станут твоими, — промолвил Цезарь, скрестив руки на груди.
— Это порадовало бы меня, хотя я могу подобрать для себя и другие комнаты, рядом с храмом Исиды.
— Вот как? А я полагал, что ты будешь жить со мной.
— С тобой? Делить с тобой ложе?
Вот и прозвучало то, чего я ждала и боялась. Конечно, завоеватель получает все трофеи.
— Ложе? Это не слишком удобно, я предпочитаю кровать. Покажи мне ее.
— А на чем ты спал, пока меня не было?
— Вот на той кушетке, что ты называешь ложем. А кровать приберегал до твоего появления.
— Так ты ждал меня?
Признаться, это меня огорчило. Неужели его ничем нельзя удивить? Даже тем, как хитро и ловко я пробралась сквозь вражеские караулы.
— Ждал. Мне сообщили, что ты изобретательна, умна и неукротима — во всяком случае, такой тебя считают твои враги. Я решил проверить, так ли это, и послал тебе приглашение. Если о тебе рассказывали правду, ты обязательно должна была придумать способ пробраться в Александрию. Я понятия не имел, какой именно, но ждал твоего появления. Я был готов восхищаться тобой, если тебе это удастся. И пожелать тебя. И только тогда воспользоваться кроватью. Время пришло — покажи мне ее.