"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

Но в моих глазах это не сделало их царицами; я видела прежних старших сестер.
— Царевна Клеопатра, — заговорила Береника, — да будет тебе известно, что мы имеем честь возвестить о нашем восшествии на престол. Отныне мы именуемся Клеопатра Шестая и Береника Четвертая, правительницы Верхнего и Нижнего Египта. Мы желаем, чтобы ты заверила нас в преданности, как наша дражайшая сестра и преданная подданная.
Я приложила все усилия к тому, чтобы мой голос звучал спокойно, и произнесла:
— Конечно, вы мои дражайшие сестры, а я ваша любящая сестра.
Слово «подданная» было опущено намеренно: я решила не произносить его, пока меня не вынудят, поскольку считала это предательством по отношению к отцу. Заметят ли они мою оговорку?
— Мы принимаем твою преданность, — заявила Береника за обеих. — Народ ясно дал понять, что не желает возвращения на трон нашего отца и не примет его, если он вернется. Но вероятность его возвращения невелика. Римляне не станут содействовать восстановлению его на престоле, потому что, похоже, какое-то пророчество сулит им беды, если Рим вздумает возвращать власть низложенному царю Египта силой оружия. Они приняли его с почетом, дали в его честь несколько пиров, да и только. Конечно, вытянули из него все деньги и еще больше обещаний. Теперь он так задолжал римским заимодавцам, что, вздумай мы принять его обратно, наша страна окажется банкротом.
— Разве так нужно любить свою родину? Называл себя Филопатором, «любящим отечество», а сам продал страну римлянам! — воскликнула Старшая Клеопатра, и в ее голосе звучало сознание собственной правоты. — Египет для египтян! Мы сами позаботимся о своих делах! Зачем платить Риму за царя, когда у нас есть целых две царицы. Я стану царицей областей Верхнего Египта, а Береника будет царицей Среднего Египта и оазиса Моэрис, — продолжила она. — Мы начнем переговоры о династических браках.
— Но у нас есть братья, — подала голос я, будто хотела помочь. — Разве нам, Птолемеям, не полагается заключать браки внутри нашей собственной семьи?
Они расхохотались в один голос.
— Братья! Эти мальчишки! Одному три года, а другой и вовсе младенец! Пройдет долгое время, прежде чем они смогут стать отцами наследников. Нам понадобятся настоящие мужчины, с которыми можно лечь в постель, — сказала Береника.
— Выйти замуж за младенца — все равно что выйти замуж за евнуха! — Клеопатра рассмеялась, но потом резко остановилась. — О, я и забыла: тебе как раз нравятся евнухи. Вот и занимайся ими и своими лошадьми, — сказала она с горделивым видом, разведя руками над яшмовыми подлокотниками кресла. — Не вмешивайся в государственные дела, и все будет хорошо. Ведь у тебя есть своя лошадь?
— Да, — ответила я.
Моя лошадь — белый арабский скакун — была для меня воистину лучшим другом. Ведь она, лошадка, увозила меня в пустыню, прочь от дворца и от самой себя.
— Вот ею и занимайся. Катайся верхом, езди на охоту и учись. Не лезь в дела, что тебя не касаются, и все будет прекрасно. Мы относимся хорошо к тем, кто хорошо относится к нам. Поняла?
— Да, ваши величества, — ответила я, склонив голову, но не преклонив колен.
В том, чтобы назвать их «величествами», по моему разумению, предательства не было: царские дети от рождения равны богам, а боги, само собой, имеют право так именоваться.
Лишь когда я оказалась в относительной безопасности собственных покоев, потрясение и страх бросили меня в дрожь. Мои сестры захватили трон, обратившись против собственного отца. Они совершили тягчайший грех, но грех этот коренился в проклятии рода Птолемеев. К преступлению толкала кровь, что текла в их жилах, ибо мы, Птолемеи, принадлежим к семейству, чьи кровавые распри ужасали мир. Убийства братьев, жен, матерей… каких только злодеяний не было в нашем роду. Правда, я думала, что фамильные нравы смягчились и нашему поколению уже не присуще столь жестокое властолюбие. Но это оказалось ужасной ошибкой.
Отец! Отец низложен собственными дочерьми. И что теперь их остановит? Я, Арсиноя, два мальчика — уничтожат ли и нас?
 
Довериться некому, посоветоваться не с кем. Я уже подросла, так что давно обходилась без няньки, а доверенным другом так и не обзавелась. Я была совершенно одинока.
Если не считать Исиды.
Но пока мне ничто не грозило; во всяком случае, если я не стану высовываться и собирать вокруг себя сторонников. Но разве у меня оставалась такая возможность? Как и велели сестры, я довольствовалась «евнухами и лошадьми». Как бы презрительно ни отзывались о них сестрицы, евнухи, коих в то время состояло при дворе великое множество, играли немаловажную роль во всех без исключения сферах жизни. Что не удивительно: в нашем мире — и в царской семье, и среди знати — преобладали династические амбиции и фамильные интересы, когда каждый стремился возвеличить свое потомство; лишь евнухи, не имевшие наследников, не внушали подозрений. Они были наставниками царских детей и ближайшими доверенными советниками царей и цариц, сановников и военачальников.
Человек, заинтересованный лишь в удовлетворении личных потребностей, более предан своему господину. Просто удивительно, как много мы совершаем исключительно в интересах потомства и насколько меньше стали бы действовать, живи мы исключительно для себя. Собственно говоря, пренебрежительное отношение к евнухам объяснялось тем же, чем и их положение: они не могли открыто захватить власть, и даже если имели огромное влияние, то осуществляли его от лица своих господ и были напрямую заинтересованы в сохранении и упрочении положения хозяев. Это делало их идеальными слугами для таких родов, как Птолемеи.
Очевидно, что никто из них не принадлежал к старинному роду евнухов и никто никогда не утверждал, будто его отец и дед были евнухами. Но из одних семей они выходили чаще, чем из других: в этих семьях часть родившихся мальчиков по традиции определяли в евнухи. Выбирались только самые перспективные — ибо какой смысл в подобной жертве, если мальчик не подает особых надежд на успех? Таким образом, когда говорили «евнух», то подразумевалось, что он «одаренный, смышленый и усердный».
Евнухи в Александрии были по большей части греками или египтянами, полностью перенявшими греческий образ жизни и мышления. Попадались среди них каппадокийцы, фригийцы, жители Вифинии и другие представители эллинизированных народов. Надо заметить, что в Египте не принято кастрировать кого-либо принудительно — даже рабов. Евнухами становились добровольно, что несколько оправдывало тех, кто пользовался их услугами.
Обычно эта операция производилась в весьма юном возрасте, но, конечно, не в младенчестве: лучше подождать и удостовериться, что мальчик растет здоровым. Иногда, в особых обстоятельствах, это делалось позднее, даже после того как юноша превращался в мужчину. Такие поздние евнухи отличались от обычных. Они обладали более низкими голосами, да и по внешности могли быть приняты за мужчин.
В ту пору я мало думала о евнухах, привыкнув к их постоянному присутствию. Только отправившись в Рим, я обнаружила, что можно жить в мире без них.
С Мардианом я познакомилась вскоре после того, как стала искать утешения в усыпальнице Александра. Направляясь к гробнице, я всегда надеялась, что буду там одна, но несколько раз заставала толстого мальчишку. Он неподвижно и подолгу, почтительно склонив голову, стоял на коленях перед саркофагом — словно его колени были из железа — или нависал над гробом, уставившись на мумию с восторженным выражением на круглой физиономии. По правде говоря, он меня раздражал. Мне хотелось, чтобы он ушел, но я никак не решалась приказать прогнать его. Я надеялась, что мальчишка уберется сам и мне не придется ни к кому обращаться. Однако толстый мальчик раз за разом оказывался на месте, и мое терпение истощилось. Мне стало казаться, что он намеренно мешает моему общению с Александром. Дошло до того, что стоило мне закрыть глаза и мысленно представить себе усыпальницу, как тут же рядом непременно появлялась голова никчемного мальчишки — зрелище не слишком величественное и не вдохновляющее.