"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

А теперь арфа лежала передо мной на холсте.
Значит, и любовь все-таки может выжить. Или что-то родственное ей. Внимательная забота и доброта.
«В доме Отца Моего обителей много; а если бы не так, Я сказал бы вам» [157].
Велика должна быть обитель, дабы вместить все содеянное.
  
ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА
 
Я задумала написать «Автобиографию Генриха VIII» ради знакомства с личностью самого короля. Для осуществления этой цели мне в некотором смысле пришлось стать искусным шпионом. Когда объектом шпионажа является историческая личность, его с полным правом можно назвать научным изысканием. Мои исследования вылились в процесс длительного чтения исторических документов — рассказов современников о Генрихе VIII, к счастью, оказалось великое множество, к тому же эти материалы дополнены трудами ученых, дающих компетентный анализ. Кроме того, я постаралась посетить места, связанные с жизнью Генриха VIII, чтобы увидеть как можно больше принадлежавших ему или окружавших его вещей и правдиво воссоздать некоторые важные события его жизни, — к примеру, совершила паломничество в святилище Девы Марии в Уолсингеме, хотя и не осмелилась полностью повторить его путь, поскольку король ходил туда зимой, как сообщают источники, босиком по снегу.
Приступив к работе над этим грандиозным проектом, я провела небольшой опрос среди моих знакомых, людей разного возраста и жизненного опыта. Я просила каждого ответить, что приходит им в голову, когда они слышат имя Генриха VIII. Общее мнение сводилось к следующему: «Он был огромным и сладострастным толстяком, погрязшим в распутстве и обжорстве, имел восемь жен, казнил их всех, а потом и сам умер от сифилиса». В ходе работы над книгой обнаружилось, что ни один из общепризнанных «фактов» не находит документального подтверждения, а многим свидетельствам придается явно ложное толкование. И я надеюсь, что «Автобиография» поможет рассеять предвзятое отношение к личности Генриха VIII.
  
Маргарет Джордж
 
Дневники Клеопатры
 
Восхождение царицы
 
 
Клеопатре, царице, богине, ученой, воительнице (69–30 гг. до н. э.)
 
 
Элисон, моей Клеопатре Селене
 
 
Полу, соединившему в себе Цезаря, Антония и особенно Олимпия
 
 
Тебе, о Исида, мать моя, мстительница, сострадательная спутница и защитница во все дни моей жизни от начала и до того часа, когда ты пожелаешь узреть их конец, посвящаю я сию хронику своего земного пути. Тебе, даровавшей мне саму возможность писать, хранившей и оберегавшей написанное и взиравшей на меня, дочь твою, со снисходительным благоволением. Ибо ты подарила мне жизнь, я же, следуя твоей воле, придала этим дням форму и наполнила их своими деяниями. Ныне представляю их на суд твой — истинно и без измышлений. Суди меня, богиня, по делам рук моих и по сокровенным помыслам. Да будет тебе ведомо не только явленное миру, но и сокрытое глубоко в сердце.
 
Покорно и с надеждой вверяю я свои записи попечению твоему, молю тебя оберегать их и не позволить недругам стереть судьбу и дела дщери твоей из людской памяти.
 
Я седьмая Клеопатра из царствующего дома Птолемеев, царица, Владычица Обеих Земель; Tea Филопатор — богиня, любящая отца своего; Tea Неотреа — младшая богиня; дочь Птолемея Неос Дионис — Диониса Нового.
 
Я мать Птолемея Цезаря, Александра Гелиоса, Клеопатры Селены и Птолемея Филадельфа.
 
Я была женой Гая Юлия Цезаря и женой Марка Антония.
 
Молю тебя, о богиня, даровать твое покровительство сим письменам, дабы слова мои дошли до потомков.
 
  
Благодарности
  
Моему редактору Хоупу Деллону, с пониманием и юмором помогающему мне лепить из глины первых набросков готовые работы; моему отцу Скотту Джорджу, познакомившему меня с «принципом девяносто девяти солдат»; моей сестре Розмари Джордж, обладающей всей жизнерадостностью Антония; Линн Кортни — за терпеливое изучение классических источников в поисках самых лакомых кусочков; Бобу Фибелу, с чьей помощью я заново выиграла битву при Актии; Эрику Грею — за разъяснение загадок латинского языка (все оставшиеся ошибки — мои); и, наконец, нашему старому домашнему змею по имени Юлий, который шестнадцать лет учит меня тому, что такое путь змей.
  
Первый свиток
   
Глава 1
 
Тепло. Ветер. Танцующие голубые воды, плеск волн. Я вижу, слышу, ощущаю их в блаженном спокойствии. Ощущаю даже легкий привкус соли на губах там, где на них попали мельчайшие брызги. А еще ближе чувствую обволакивающий, убаюкивающий запах матери — она прижимает меня к груди и своей ладонью прикрывает мои глаза от солнца. Лодка мягко колеблется, а мать баюкает меня, так что я покачиваюсь в двойном ритме. Это навевает сон, а плеск воды вокруг словно оборачивает мой слух мягким успокаивающим одеялом. И вся я окружена заботой, любовью, лаской. Я помню. Я помню.
А потом… Воспоминание разорвано, перевернуто так же, как перевернулась лодка. Моя мать исчезла, а я барахтаюсь в воздухе, подхваченная чужими грубыми руками. Они схватили детское тельце так крепко, что мне трудно дышать. И плеск — совсем другой, страшный… Я до сих пор слышу этот всплеск и краткие удивленные крики.
Говорят, что я никак не могу этого помнить — мне не было и трех лет, когда мать утонула в гавани.
— Ужасный несчастный случай, да еще и в такой спокойный день, как это вообще могло случиться? Может, лодку повредили? Или кто-нибудь толкнул?.. Да нет, просто она попыталась встать, поскользнулась, потеряла равновесие и упала в воду, а плавать-то она не умела, но мы тогда об этом не знали. Когда узнали, было слишком поздно. Почему же она так часто выходила в море? Так ведь она любила все это, душенька, бедная царица, любила эти цвета и звуки…
Тогдашний ужас словно заключен в ярко-голубой шар: всплеск, брызги, истошные вопли служанок на борту лодки. Говорят, кто-то прыгнул в воду, чтобы помочь царице, и неудачливого спасателя затянуло под днище следом за ней. Вместо одной жизни потеряны две. А еще говорят, будто я верещала, билась, норовила броситься за матерью — и бросилась бы, когда бы не сильные руки няньки, успевшей схватить меня.
Я помню, как меня уложили на спину и удерживали в этом положении так, что я видела лишь внутреннюю сторону балдахина. На ней отражалась блестящая голубизна воды, а я никак не могла освободиться от хватки чужих рук.
Испуганного ребенка следовало бы успокоить, но они и не пытались. Все были слишком озабочены тем, чтобы не дать мне вырваться. Они уверяют, будто и этого я не могу помнить, но я помню. Помню себя вырванной из материнских рук, выставленной напоказ, распластанной в наготе на скамье прогулочной ладьи. Меня держали сильные руки, в то время как суденышко спешило к берегу.
Несколько дней спустя меня перенесли в большую гулкую комнату. Свет, кажется, лился туда со всех сторон, и так же со всех сторон веял ветер. Это комната внутри здания, но мне кажется, будто я нахожусь под открытым небом, ибо это особое помещение предназначено не для человека, а для божества: храм Исиды. Нянька подводит меня — а точнее, чуть ли не волочит за собой — по блестящему каменному полу к огромной статуе.
Постамент настолько велик, что мне трудно разглядеть само изваяние. Я вижу лишь две белые ступни и нечто, вздымающееся ввысь. Лицо теряется в тени.
— Положи цветы к ее ногам, — говорит нянька и дергает меня за руку, сжимающую букетик.
Мне жалко расставаться с цветочками и совсем не хочется куда-то их класть.
— Это Исида, — тихо говорит нянька. — Посмотри на ее лицо. Она смотрит на тебя. Она позаботится о тебе. Теперь она — твоя мать.