"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)
— Но в этой книжонке полно несуразицы!
— Да?
— Вот он пишет тут, — я раздраженно перелистал страницы в поисках нужного места, — что Екатерину допрашивал Кромвель. А Кромвеля-то уже нет в живых! Неужели ваш пасквилянт полагает, что покойный воскрес ради такого случая? Кошмар. И это доказывает мою правоту.
— Да уж, тут он хватил. — Шапюи рассмеялся высокомерным довольным смехом, — А сколько еще таких Кромвелей явится нам в эту чудотворную — он едва не сплюнул, произнеся это слово, — новую эпоху, зарождению коей, кстати, способствовали вы сами. Скоро не останется ни малейшего пиетета к власти — Папу готовы сбросить с престола! — а вот криков об уважении к простому человеку будет предостаточно. Лучше всего, ваше величество, свыкнуться с такой мыслью. А в данном случае все зависит от того, какой пирог захочет испечь некий обыватель и съедобным ли он будет, то бишь способен ли выскочка написать грамматически верную прозу и издать ее. Наш бумагомарака присутствовал на казни, и положение очевидца наделяет его известными полномочиями. Его прозаическое сочинение, возможно, лживо, но оно написано прекрасным английским языком. Он сумел оплатить издание из своего кармана. Безусловно, есть еще четвертая составляющая успеха, о которую могут споткнуться первые три: необходим читатель, жаждущий заплатить свои денежки за то, чтобы прочесть его грязную писанину.
Он прав. «Испанская хроника», как назвал свой опус сей наглец, удовлетворила тех, кто обожает сплетни. Но правда не на их стороне.
— Так вы отказываетесь опровергнуть пасквиль или пресечь его распространение? — спросил я Шапюи.
— Увы, это не в моих силах, — развел он руками.
Удобная отговорка.
— А вы найдите в себе силы…
— Хотелось бы, ваша милость. Эта нелепая книжонка к тому же прославляет Екатерину Говард, награждая ее посмертно такой славой, какой она не имела при жизни. Она была… э-э-э… — он нерешительно замялся, словно не хотел говорить о ней, но свойственная ему честность взяла верх, — да… не совсем подходящей супругой для главы католического королевства. Боюсь, ее поведение очернило само понятие католицизма в Англии. Лучше уж пусть помнят благочестивые времена принцессы Арагонской и забудут о том, как выпачкали веру в этой сточной канаве.
Я оценил его откровенность.
— Ну а протестанты замарались в кознях Болейн, — усмехнувшись, ответил я. — Опасно для духовного организма полагаться на добродетели смертного представителя.
Внезапно он разразился восторженным искренним хохотом.
— Конечно, за исключением Его Святейшества, — отсмеявшись, уточнил он.
— Ну уж нет, никаких исключений. — И я тоже позволил себе расхохотаться. — В сущности, он ничем не лучше Анны или Екатерины. Нет, духовное представительство человеку не по зубам!
— Однако, ваша милость… ведь вы сами ныне верховный глава английской церкви!
— Глава, но не образцовый духовный представитель.
Я поднялся с трона. Шапюи, мой старый и верный противник, вызывал у меня большую симпатию. Несмотря на наше противостояние, он принадлежал к моему миру, к привычному кругу, а это сейчас стало необычайно важным для меня. Нас оставалось все меньше и меньше. Я положил руку ему на плечо — костлявое и узкое плечо старика.
Молодые годы позади. Но Шапюи еще ждет счастливое путешествие домой. А меня караулит злое одиночество. Я задрожал от страха.
— Вас знобит, — заметил он почти с нежностью.
Будучи врагами, мы сохранили уважение друг к другу, и оно переросло в глубокое понимание. Ушли из моей жизни принцесса Арагонская, ведьма Болейн, принцесса Клевская и блудница Говард! Но Шапюи остался.
— Такое иногда со мной бывает, — признался я. — В марте мне обычно никак не удается толком согреться.
— Да, у вас в Англии и в июле бывает зябко!
— Вы скоро покидаете нас… — грустно сказал я, зная о его грядущей отставке.
— Да. Наконец-то.
— Южное горячее солнце исцелит все ваши недуги. Я уверен. Долго вам пришлось терпеть северные холода.
— Я уж забыл, каким бывает солнце. Честно говоря, я чувствую себя в Англии, как дома. Мне думалось, что я заехал к вам ненадолго. Что, мол, вот отслужу свой срок и вернусь к жарким дням, пышным цветам, ванильно-шоколадным сиестам. Но я заблуждался, потому что забыл о том, как люблю принцессу Арагонскую. Мне довелось познакомиться с ней еще до отъезда в Англию, тогда она была совсем юной девушкой… и мне захотелось служить ей.
— И вы служили ей верой и правдой, — признал я, снимая с тощего стариковского плеча свою тяжелую руку. — Вы всегда видели в ней молоденькую принцессу, даже когда она стала вдовствующей матроной. В общем-то… — Я зажмурил глаза, но в памяти помимо воли всплывали одна за другой картины давней юности. — Нам всем нужны защитники…
У меня не осталось никого, но никому не следовало знать об этом.
— Ваш господин император полагает, что… — Я задумчиво помолчал. — Что ваше влияние поможет придать особую важность папской булле против меня? Остерегайтесь призывов к священной войне…
— Мы с вами понимаем, что уж если он не поднялся на защиту своей тетушки, то едва ли пошевелится сейчас. Конечно, последнее время, за счет беспорядков в Германии и Нидерландах, император стал более благочестивым и религиозным. Только сражаться ему придется с тамошним протестантизмом… а не с Англией. От козней Карла вы сейчас надежно избавлены, — заключил он. — Только, прошу, не передавайте ему моих слов.
Я сердечно обнял его.
— Разумеется, не буду.
— У меня есть еще одна забота, ваше величество. — Шапюи перевел дух. — Принцесса Мария. Не пора ли выдавать ее замуж?
— Увы, не вижу подходящих женихов. Пока Франция и император не осознают важность нового союза…
— Она в смятении. Ей нужен муж! Я говорю с вами как друг, а не как посол или ее приверженец. Принцессе уже двадцать шесть лет, ваша милость, она давно не ребенок, и скоро способности к деторождению пойдут на убыль. Проявите же к ней отцовское милосердие!
Меня поразила его горячность.
— Но за кого я могу выдать ее замуж? Принцы…
— За герцога, графа, да за кого угодно! Родовитость и вероисповедание жениха не имеют значения! Важно, чтобы он видел в ней женщину, женщину, отчаянно нуждающуюся в супруге и детях. Моему господину, императору, вряд ли понравилось бы, если бы он услышал мои речи. Но если вы любите своего ребенка… Помогите ей! Никто, кроме вас, не сделает этого важного шага. Вашей дочери необходимо любить кого-то. Иначе свойственные ей добродетели перерастут в пороки.
Мария… В детстве — очаровательная малышка. Позже пешка в войне между мной и Екатериной. Потом никчемное прозябание. Слишком озабоченный собственными делами, я совсем не думал о ее нуждах. Я полагал, что, пока я жив, у нее все будет благополучно.
Оказывается, нет. Жизнь Марии полна уныния и лишена смысла.
— Верно вы говорите, — сказал я. — Она ужасно одинока.
Странно, как я сам не понимал этого. Я воображал, что все, кто меня окружает, испытывают довольство и радость. Увы.
Я очень любил дочь, но оттолкнул ее, когда она встала на сторону матери. Былая преданность стремительно сменилась жестоким обращением. Что-то сместилось в моей голове… Возможно, мое безумие началось много раньше — с исчезновения привязанностей.
Нет, я не помешался. Но почему так упорно досаждают мне головные боли?! Где же мое лекарство, та настойка, что избавляет от мучительных ударов в висках? Надо принять очередную дозу. Слуга подал мне склянку. Славный изумрудный бальзам. Он успокоит меня к началу следующей аудиенции.
Да, теперь хорошо бы тихо посидеть, дожидаясь его благотворного воздействия. Но из приемной уже доносился стук башмаков, отдававшийся в моей голове пульсирующими толчками.
* * *— Посол Марильяк ожидает приема.
Значит, он уже прибыл? Что ж, прекрасно.
— Пусть войдет, — сказал я.
Месье Марильяк явился в зал аудиенций. В сущности, я толком не знал этого человека, он прибыл в Англию всего несколько месяцев тому назад. Франциск не разрешал своим посланцам надолго задерживаться у нас, чтобы они не завязали со мной личных отношений. Может, он опасался моего обаяния и влияния?