"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

Она устало поднимается и в сопровождении Кингстона удаляется из зала суда в свои тюремные покои.
Ее дядя откровенно разрыдался. Ему с трудом удалось овладеть собой, чтобы провести суд над последним заключенным в Тауэр обвиняемым, Джорджем Болейном, лордом Рочфордом.
Ему зачитываются обвинения. Они заключаются, во-первых, в инцесте — в прелюбодеянии с его сестрой, королевой. Во-вторых, в заговоре, имевшем целью убийство короля. Он отрицает и то и другое. И в третьих, в предположении, что он отец принцессы Елизаветы.
В ответ на третий пункт Болейн молча ухмыляется и насмешливо поднимает брови.
Заключительное обвинение запрещено оглашать публично, и его изложенное на бумаге содержание представляют пэрам, а затем показывают лорду Рочфорду. Эти показания предоставила леди Джейн, его законная жена.
— Ах да, — громогласно заявляет Джордж Болейн и зачитывает вслух слово за словом: «Моя сестра, королева Анна, сообщила мне, что король стал немощен. Его мужское естество растеряло задор и живость».
И он истерически захохотал.
Возмущенный Кромвель разразился гневной тирадой, на что Болейн с улыбкой добавил:
— Но я же не высказываю предположений о том, что в следующем браке его величество может столкнуться с теми же интимными сложностями.
Одна фраза превратила короля в обвиняемого. Упомянутый «следующий брак» неслыханно удивил людей. Неужели правда, что король уже выбрал преемницу? Не устроили ли весь этот процесс ради новой королевы? Но Кромвель пустил в ход главный козырь: очередное заявление от Джейн Болейн, леди Рочфорд, которая дала клятву, что ее муж состоял со своей сестрой в кровосмесительной связи. Она сочла своим долгом обнародовать «проклятую тайну», известную доныне только ей.
Итак, обвинение, подписанное законной женой, доказало порочность Джорджа.
Двадцать шесть пэров признали его вину, и герцог вновь огласил приговор:
— «Виновного в государственной измене надлежит вернуть в камеру лондонского Тауэра, где он и содержался; он приговаривается к тройной казни, во исполнение которой его выведут из темницы, проволокут по городу, повесят, затем вынут из петли живым, вспорют живот и, вырвав внутренности, сожгут у него на глазах, после чего ему отрубят голову, а тело четвертуют, дабы установить останки в местах, назначенных королем».
По завершении этих судов Лондон погрузился в тяжкое безмолвие до самых казней. Проходящие мимо Тауэра люди слышали стук молотков — там сколачивали эшафоты, вытащенные из подвалов, где они хранились с прошлого лета, после казни Мора.
Поговаривали, что король, обхаживая госпожу Сеймур, провел эти весенние ночи на своем баркасе. Да, правда, фонари озаряли ярким светом темные воды Темзы, а над ними разносились звуки игривой музыки. Кое-кто утверждал, что его лодка сновала туда-сюда под стенами Тауэра. Я слышал еще много чепухи, в том числе потрясающую историю с живописными подробностями оргий развратного, уподобившегося сатиру короля. На самом деле он действительно проехал разок по Темзе на своем баркасе, однако стремился не «под стены Тауэра», а к стоящему на берегу особняку Николаса Карью, где гостила леди Джейн.
  
X
   
Генрих VIII:
 
И вот кошмар закончился. Завершился суд, и ведьме вынесли справедливый приговор. Крам обо всем доложил мне… даже, к сожалению, о ее выпадах в мой адрес. Меня это не взволновало; я боялся лишь того, что, несмотря на тяжкие обвинения, Анна сумеет избежать кары.
Сожжение или обезглавливание… по усмотрению короля… Мне вспомнилось, какой ужас она испытывала перед пламенем. Не будет ли местью мое соизволение предать ее огню? Заслуживает ли она такой смерти? Она будет кричать и корчиться от боли, когда начнет поджариваться ее плоть, а кровь — закипать в жилах. Я буквально почувствовал смрад обугливающегося мяса и дыма от горящих волос…
Нет, невозможно. Это слишком жестоко. Тем более душа ее, покинув тело, и так отправится прямиком в ад, где огня будет в изобилии, того вечного огня, что сжигает души грешников, не давая им блаженного упокоения. Зачем учинять дьявольское изуверство и подвергать Анну адским пыткам на земле? Пусть она покинет этот мир, не испытав физических мучений.
 
Но мне хотелось добиться от нее одного заявления — никто, кроме нее, не мог признать незаконность нашего супружества. Для получения показаний я решил послать к ней Кранмера с предложением избавить ее от сожжения, если она подтвердит, что добилась нашего брака с помощью колдовства и теперь отрекается от него. Тогда я мог бы освободиться от нее еще до ее казни. Пусть она испустит последний вздох, уже не будучи моей женой. И меня ничто не будет связывать с ней!
— Ступайте к ней в Тауэр, в ее покои, и добейтесь от нее клятвенного отречения по данному делу, — поручил я Кранмеру и, заметив недоумение на его лице, пояснил: — Да, согласно моему распоряжению, ее по-прежнему содержат в достойных условиях. Она живет в королевских апартаментах, и ей оставлены все драгоценности и наряды. Разве не ради обладания ими она продала свою вечную душу? Пусть же насладится ими до конца.
Мне вспомнился Мор, томившийся в лишенной книг камере. Но Анна Болейн до самой казни может сохранять свои привилегии (за исключением чести называться моей женой). Вдруг мне подумалось: а что, если послать за французским фехтовальщиком? Пусть он с искусным изяществом исполнит смертный приговор. Ей всегда нравились «французские затеи»; добрый английский топор, безусловно, грубоват для ее чувствительной и тонкой натуры. Я отправил соответствующее распоряжение коменданту Кале. Вот так штука, я готов потакать ее прихотям до последнего часа…
Я тихо рассмеялся… но через мгновение мной овладел истерический хохот.
  
Уилл:
 
Мы услышали взрывы смеха, доносившиеся из кабинета короля, но не посмели войти. Казалось, там хохотал безумец, и мы испугались, что к Гарри тайно пробрался какой-то недоброжелатель. Король никогда так не смеялся, и один из стражников все-таки осмелился заглянуть внутрь.
Там не оказалось никого, кроме Генриха. Он сидел за письменным столом, и лицо его опасно побагровело.
Я приблизился к нему — больше никто не посмел — и замер на миг, готовый броситься за лекарем. Я не сомневался, что короля разбил апоплексический удар.
— Не беспокойтесь, милорд, сейчас вам окажут помощь, — произнес я как можно серьезнее и внушительнее.
— Помощь? — спокойно спросил он, и кровь отхлынула от его лица. — Брось, Уилл, помощь мне не нужна. Все в порядке, в полном порядке. — Он показал на письмо и заметил: — Славная французская кончина ждет ее… Смерть должна согласовываться с жизнью… Правда, редко удается это устроить. Но я окажу ей такую услугу.
Неужели переутомление и горе омрачили его разум?
— Да, ваша милость, — мягко сказал я. — Лорд — хранитель малой печати позаботится об отправке ваших посланий. Успокойтесь. Вы слишком много работаете.
Он привстал было из-за стола, но вновь опустился в кресло, с озабоченным видом покачав головой.
— Есть еще одно дело. Остальным преступникам я тоже должен облегчить участь. Смягчим приговор, заменив его обычным обезглавливанием. Так и порешим. — Он начал строчить приказы на пергаменте. — Но им придется удовольствоваться английским палачом с привычным топором.
* * *
Утром семнадцатого мая Анна видела из своего окна, как на холм за рвом Тауэра вывели пятерых ее полюбовников и соучастников тайных заговоров и они поднялись на эшафот. Это было крепкое высокое сооружение, видное даже зрителям последних рядов (а толпа там скопилась огромная).
Первым шел сэр Уильям Бреретон. Он трусливо стонал и дрожал всем телом.
— Я заслужил бы смерть, если бы у нас казнили за любое прегрешение! — крикнул он, а когда палач указал ему на плаху, возмущенно заявил: — Но меня осудили беспричинно!.. Я требую справедливого суда!