"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)
Сидя в Тауэре, Мор не брился и отрастил длинную бороду. Он положил голову на плаху и шутливо сказал палачу: «Погоди немного, дай мне убрать бороду, ее незачем рубить, она никогда не совершала государственной измены».
Мы сыграли второй раунд. За моим столом оказались удачливые игроки — Кромвель, Норфолк и Эдвард Сеймур. Правила усложнились. Мои противники не осторожничали. Придерживаясь избранной стратегии, они не только вперед просчитывали пару ходов, но и предугадывали случайные комбинации.
Жара становилась удушающей. Капли пота стекали по моей шее, пачкая прекрасный кружевной воротник.
Мор был немногословен. Его высказывания отличала гениальная краткость. Взглянув последний раз на собравшуюся на Тауэрском холме толпу, он попросил людей помолиться за него и засвидетельствовать то, что он принимает смерть ради торжества Священной католической церкви, оставаясь ее верным слугой.
— Вы пропустили «интригу», ваше величество, — заметил Кромвель. — И теперь вам придется проиграть этот раунд.
— Как легкомысленно с моей стороны, — согласился я.
Мор повернулся к палачу, проявлявшему явную нерешительность: «Соберись с духом, приятель, и смелей выполняй свое дело. Шея у меня коротка, поэтому целься хорошенько, чтобы не осрамиться».
Плохо нанесенный удар топора означал пытку и унижение.
— А у меня есть еще один ход в запасе, — заявил Сеймур. — Мне удалось все-таки сберечь его.
— Вот ловкий плут, — улыбнулся Норфолк. — Вечно сидит с задумчивым видом, словно уже открыл все карты.
— А у меня еще два хода, — вставил я. — И одним я убираю вашу ставку.
Я выкинул из ячейки «интрига» его фишку.
— Вам, ваше величество, надо было увеличить ставку, — заметил Кромвель.
— У меня не осталось средств, — ответил я. — А мужчине не следует влезать в долги.
— Вам известно, где вы можете получить все необходимое, — сказал он. — «Стучите, и отворят вам» [93].
Его фальшиво-праведная библейская цитата в тот омерзительный день прозвучала очень неуместно.
«Я умираю как добрый слуга короля, но в первую очередь — Бога».
Пушечный залп из Тауэра разнесся над водой, и отзвук его достиг игрального зала. Мор умер. Ему отрубили голову.
— Ваш ход, ваше величество.
Три моих партнера вежливо ждали.
Я сделал свой ход. Я знал, каким он будет, уже в первых раундах. Всякий раз, взглядывая на бродившую между столами Анну, я видел, с каким интересом она следит за картежниками, коих охватил непристойный азарт. Порочная игра, порочная жена, и порочно мое желание обладать ею…
Жизнь наша смердела хуже, чем зловонная июльская Темза. В ней не осталось ничего хорошего.
Испытав приступ удушья, я оттолкнул ногой стул и покинул зал.
LXIV
Я попал в дивный хрустальный — или ледяной? — дворец. Трудно сказать точно, поскольку я не мог дотянуться до его колонн и стен. Они переливались и сверкали, как сосульки. Но не таяли, хотя было тепло.
И я беседовал с владельцем того удивительного замка, упрашивал его стать моим слугой или советником. Однако именно он устанавливал здесь правила и выдвигал условия. Он выражал свои мысли предельно ясно и хладнокровно. Я расстроился, поняв, что мне не удастся уговорить его. Мне хотелось, чтобы он в полной мере проявил свои гениальные способности, но его это не интересовало. Неужели у него действительно иное призвание? Его не соблазняла мирская слава… Огорченный его неприступностью (или тем, что не могу сам служить ему), я спросил, к чему же он стремится.
Он залился самодовольным, неприятным смехом и взмахнул рукой в перчатке. Стены рухнули и превратились в водный поток, который забурлил под моим креслом. Меня понесло по течению, в отчаянии я ухватился за подлокотники, поставил ноги на перекладину, и темный водоворот закружил меня…
Но вот я вынырнул из объятий сна. Казалось, на меня обрушился водопад. Струи бежали по оконным стеклам, в ушах звенела громогласная дробь дождевых капель. Влага просочилась внутрь сквозь щели между камнями или в связующем их растворе.
В голове у меня прояснилось. Ливень. Но вечер не предвещал дождя. Невероятно. Я же сам видел безоблачный закат. Вымокшим полям даровали передышку. Набухшие колосья просохнут и поднимутся с земли, и тогда урожай будет хорошим. Вот что сулило нам вчера ясное небо.
Но на дворе лило как из ведра, шум дождя проник даже в мой сон. Хляби небесные разверзлись над английской землей…
В народе уже начали судачить: «Хлещет не переставая со дня казни Томаса Мора». Действительно, шестого июля к вечеру небеса нахмурились, и с тех пор вот уже шесть недель шли беспрерывные ливни. Затопленные овощи начали гнить на корню. Пока оставалась надежда на зерно — овес, ячмень, пшеницу. Но что будет, если и их ценный урожай погибнет!
Проклятые дожди! Соскочив с кровати, я подошел к окну. Погода не отличалась приятной кротостью. По стеклам хлестали яростные тяжелые капли.
Заворочавшись на своем тюфяке, Генри Норрис перевернулся на бок. Теперь он не мог спать за моей кроватью, она стояла слишком близко к наружной стене, которая сочилась влагой и успела заплесневеть. Ему пришлось перетащить свою постель в глубину опочивальни.
От сырости на Тауэрском мосту уже почернела (как мне доложили) насаженная на кол голова Мора. По крайней мере, она не превратилась в объект суеверного поклонения, как случилось с головой Фишера. Сам я не видел, да и не хотел видеть ее.
Все эти неприятности вызывали у меня досаду и отвращение. Скорее бы закончилось это летнее наваждение, скорее бы год прошел, сколько же можно любой каприз погоды (совершенно естественный и нормальный) рассматривать как некое знамение или Божью кару?! В будущем году к этому времени у нас уже будет наследник трона. У Анны родится сын. Тогда посмотрим, вспомнят ли они Мора… помянут ли его хоть раз в своих молитвах! Люди непостоянны и легкомысленны. Рождение принца, подобно водам Леты, смоет их воспоминания, подарит им забвение, скроет за непроницаемой пеленой и Мора, и Фишера, и присягу.
Одно событие сводит на нет другое — разве не так? Любое завоевание имеет свою цену. И эти неприятности стали моей расплатой за Анну.
Ветер со свистом швырнул в окно пригоршню брызг.
«Злобствуй сколько угодно! — смело подумал я. — Выплескивай неукротимую ярость, а победа все равно останется за мной».
* * *Назрела крайняя необходимость летнего путешествия по королевству, надо было успокоить народ, посмотреть, как он настроен. Однако я не посмел подвергнуть беременную Анну дорожным опасностям, несмотря на наличие сравнительно удобного паланкина; да и сам я предпочел остаться, чтобы приглядывать за ней, обеспечить ей лучший уход.
Новая беременность протекала гораздо тяжелее, и королева постоянно пребывала в раздражении. В голову ей лезли ужасные глупости, к примеру она твердила о том, что не сможет выносить здорового сына, пока живы Екатерина и Мария. Утешала ее только музыка, она потребовала, чтобы Марк Смитон стал ее личным музыкантом, ибо только его лютня «отгоняла от нее злых духов». Она нуждалась в развлечениях, и я пригласил ко двору оксфордских лицедеев, приказав им сочинить и представить «легенду былых времен». Они придумали историю о докторе Фаусте [94] и показали ее затейливо и грандиозно — демоны в клубах красного дыма утаскивали грешного Фауста в преисподнюю. Восторгаясь представлением, Анна проявила живой интерес и к красному дыму, и неожиданному появлению дьявола, поскольку сама пыталась добиться такого же впечатляющего эффекта, когда ставила свою драму «Схождение в ад кардинала Уолси». Геенна огненная неизменно привлекала внимание творческих натур.