"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)
– И я очень тебе благодарен.
– Перемены бывают м-мучительными. Я прошел через многие. Но мы – мы должны научиться через них п-проходить.
Конечно же, Клавдий был прав. Он испытал множество перемен и выжил, так и я должен прожить и пережить все выпавшие на мою долю перемены.
* * *Моя обычная льняная и суконная одежда тоже осталась в прошлом, на смену ей пришли шелка и тончайшая шерсть. Грубую блеклую тогу сменила белая с полосами из настоящего пурпура по краю, а не его дешевого заместителя [420]; мои сандалии с жесткой подошвой для бега по каменистой земле сменились мягкими, из козлиной кожи.
В моей комнате появились большие зеркала из отполированной бронзы, так что я впервые увидел себя таким, каким меня видели другие. Обычное оливковое масло, которым я смягчал кожу, уступило место золотистым маслам из Либурнии. Я хорошо помнил истории о смертных, которые поднимались на гору Олимп и там пили нектар и амброзию, после чего становились бессмертными, а их земные атрибуты заменялись небесными. И вот теперь я проживал все это в своей реальной жизни.
А для моей матери все это было чем-то вроде возмещения или возврата в исходное состояние. Высокий статус принадлежал ей от рождения, и теперь она, собрав по кусочкам свою разрушенную жизнь, просто жила дальше. Дочь презумптивного императора, сестра другого, а теперь – жена третьего.
Примерно это я и сказал однажды днем, когда она возлежала на кушетке в одной из моих комнат.
– И мать будущего императора, – ответила на это она и сладко потянулась.
Только в этот момент я осознал, что у нее истинно кошачья пластика. Я растерялся: она хочет сказать, что беременна? Казалось бы, дело обычное, но мне стало тошно, даже не тошно, а плохо. Хладнокровная убийца, она внушала мне ужас, но она была моей, и только моей матерью, и я, несмотря ни на что, ни с кем не собирался ее делить.
– Благословенная новость, – вежливо сказал я.
Я был одержим этой женщиной, но разговаривали мы, как на официальном приеме, не выказывая своих чувств, и главное всегда оставалось невысказанным. Мать снова потянулась, села и обхватила колени руками.
– Я предчувствовала, что это случится, – улыбнулась она, – и первым сообщаю об этом тебе.
– И когда же это случится? – как можно спокойнее спросил я.
Мать, вздохнув, встала с кушетки и подошла к столику, на котором, как и всегда, стоял кувшин со свежевыжатым соком. Она налила сок в кубок из зеленого стекла. Мне казалось, это длилось целую вечность. Отпила глоток.
– Очень скоро. Возможно, в следующем месяце. Но…
Она была стройной и ничуть не располнела. Мать рассмеялась – не просто рассмеялась, а захохотала и согнулась от смеха; затем подошла ко мне и взяла мое лицо в холодные ладони. Мать все смеялась, а когда наконец успокоилась, сказала:
– О, видел бы ты себя! Что за выражение! Стоит миллиона сестерций. Император обретет сына, а не я. – Она опустила руки. – Клавдий согласился усыновить тебя. Ты будешь сыном императора. Ты получишь новое имя и, приняв его, станешь следующим императором.
– Но…
Сначала меня лишили дома и свободы, а теперь отбирают имя и семью?
– А зачем, по-твоему, я за него вышла? Чтобы стать императрицей? Нет, это все, чтобы ты стал императором.
– Но…
– Хватит уже блеять, как слабоумный! Хотя если слабоумный не может стать императором, то и Клавдий бы им никогда не стал. Но ты не слабоумный, нет, ты умный, иногда даже слишком умный для своего возраста. Так улыбнись, Луций. Улыбнись – ты близок к тому, что уготовила тебе судьба, к своему предназначению.
– Мое предназначение…
Я-то думал, что сам буду определять свою судьбу, а не приму ее из рук матери.
– Это наша с тобой судьба, – сказала она. – После твоего рождения я посетила астролога-халдея. Он посмотрел на твой гороскоп и сказал, что твое предназначение – стать императором, но, став им, ты убьешь меня. Я же на это сказала: «Пусть убивает, лишь бы царствовал». Если бы я хотела избежать того, что нам с тобой уготовано судьбой, убила бы тебя еще во младенчестве. Удушить младенца просто, это всегда выглядит естественно – младенцы очень часто умирают. Так что, держа тебя на руках, я знала, что могу это сделать, но не сделала. И вот результат – мы с тобой, ты и я, в императорском дворце.
– Этого не будет. Никогда.
– О какой части пророчества ты сейчас говоришь?
– О твоей смерти. Я бы ни за что не… Я никогда, ни за что тебя не убью. Я – не убийца.
– В отличие от меня? Этого ты не можешь знать. Убийцы не планируют стать убийцами, такое просто с тобой случается.
– Со мной не случится. И та часть пророчества – о том, что мне суждено стать императором, – тоже не сбудется. Следующим императором станет Британник.
– Мы об этом позаботимся. – Мать, предупреждая мои возражения, подняла открытые ладони: – Не с помощью убийства. Хватит и разницы в возрасте. Скоро тебя объявят взрослым. Всего два года осталось.
– Три, – уточнил я.
– Я сделаю так, что будет два. Клавдий ко мне прислушается и разрешит провести церемонию раньше.
– Ты все продумала.
– Естественно, как иначе?
Она была великолепна, перехитрить такую почти невозможно, но я был уверен, что когда-нибудь смогу это сделать.
Мать поцеловала меня на прощание и ушла. У меня голова шла кругом.
Усыновление… Меня усыновит Клавдий. Пророчество об императорстве… Мать всю мою жизнь держала его в тайне.
Я лег на кушетку… И если бы не лег, наверняка повалился бы на пол.
XX
Церемонию усыновления назначили на конец февраля, сразу после паренталий [421]. В эти девять дней все почитали своих предков, украшая места их захоронений цветами и венками. Мать позаботилась о том, чтобы бюсты моего отца, Германика, Августа и Антония увили цветами из дворцовых теплиц. Она с любовью их поправляла и все время улыбалась.
А я… у меня было такое чувство, будто я предаю своих предков, в особенности отца, хоть я и не знал его совсем. Я не мог притворяться, подобно матери. И не мог не заметить, что лучший венок она отдала Германику, а самый жалкий – моему отцу.
Когда она вышла из зала, я положил руки на бюст и шепотом сказал:
– Прости меня, отец.
Основную часть церемонии усыновления взяли на себя адвокаты и магистраты. Моего присутствия не требовалось, и это делало весь процесс чуть более переносимым.
Бумаги составили в присутствии необходимых по закону семи свидетелей, после чего начертанный на великолепном пергаменте документ положили на мраморный стол, где он и ожидал скрепления печатью императора. Все происходило во дворце, в зале приемов, и там в ожидании собрались сенаторы, сановники и префекты преторианской гвардии.
Мы с матерью стояли в одном конце зала, а Клавдий с его детьми – в противоположном. Мы должны были встретиться возле стола. Мать взяла меня за руку и повела за собой. Клавдий, прихрамывая, пошел к нам навстречу. Я заметил, что его походка стала еще менее уверенной, чем накануне утром.
Мы остановились. Стол с пергаментом ждал. Клавдий протянул руку и взял его наконец.
– Вы все свидетели, – сказал он. – Наступил д-день, когда я обретаю нового с-сына.
Он развернул пергамент и начал зачитывать условия усыновления. Никто в зале даже не кашлянул. Наконец Клавдий дошел до сути документа:
– В этот день Луций Д-домиций Агенобарб, сын Гнея Домиция Агенобарба, н-наречен Нероном Клавдием Цезарем Друзом Германиком. От-тныне он – сын Тиберия Клавдия Цезаря Августа Германика.
Клавдий положил пергамент на мраморный стол и подхромал ко мне.
– Нерон, сын мой. – Он обнял меня. – На самом деле т-ты всегда им был.
Нерон. Я – Нерон. Луция больше нет, он растаял в воздухе.
Зал взорвался аплодисментами. Приглашенные на церемонию ликовали и всячески демонстрировали это радостными возгласами.