"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)
У меня была еще куча вопросов, но тут толпа заголосила так, что хоть уши затыкай. Приближался император в окружении ликторов – все в бордовых туниках и в облаках благовоний. Флейтисты и лиристы сопровождали их появление ласкающей слух музыкой.
Клавдий ехал на особой, запряженной четырьмя конями триумфальной колеснице. Он был в пурпурной, вышитой золотыми звездами тоге, его голову венчал лавровый венок, а в руке он держал скипетр из слоновой кости с золотым орлом. Да, выглядел он великолепно, просто божественно.
– Одеяния обладают магией: любого превратят в императора. – Тут Аникет потрепал меня по волосам. – И даже тебя, Луций.
А потом я увидел их. Октавия и маленький Тиберий стояли на колеснице за спиной отца. Они улыбались и махали толпе. Клавдий время от времени поднимал кого-нибудь из детей на руки, чтобы те лучше видели приветствующих их людей.
Подняв на руки Тиберия, он громко восклицал:
– Смотрите – это Британник! Я жалую ему свой новый титул!
Аникет даже немного ошалел.
– Я знал, что сенат даровал Клавдию титул Британник, но о таком ничего не слышал, – сказал он. – Получается, Клавдий оповещает мир о том, что это следующий император… Притом что мальчик еще и говорить-то не научился.
– Дурная примета, – заметил я. – Теперь боги обратятся против него. Они не любят, когда люди так уверены в своем будущем.
– Интересно, Луций, когда это ты научился понимать, чего хотят боги?
– Научился, когда узнал истории об их привычках. Нельзя им верить.
Аникет шутливо приложил указательный палец к губам, а потом закрыл уши ладонями:
– Главное – чтобы они не услышали!
Тут я увидел Мессалину, и разговоры о богах потеряли для меня интерес. Она ехала в следовавшей за колесницей Клавдия открытой карете, держа высоко голову, и надменно оглядывала собравшихся поглазеть на триумф.
Я пригнулся (попадание в поле ее зрения не сулило ничего хорошего) и погладил золотой браслет с кожей змеи, уповая на его способность защитить меня от коварных замыслов Мессалины.
Дальше ехали кареты с генералами, которые на самом деле завоевали Британию. За ними – шеренги солдат, а за солдатами – белые быки с покрашенными золотой краской рогами; их погоняли священники. Этих быков принесут в жертву Юпитеру на Капитолийском холме, там же Клавдий освятит свои трофеи.
Колесница императора остановилась в начале улицы, уходившей вверх по крутому склону холма. Клавдий сошел с колесницы и, поддерживаемый двумя мужчинами, начал на коленях подниматься к вершине. Меня окружали высокие взрослые люди, так что больше я ничего не мог увидеть, но слышал, как в толпе охнули и стали обмениваться короткими репликами:
– Он что, упал?
– Такой толстый и неуклюжий.
– Так он никогда на холм не поднимется.
– Он повторяет за Цезарем, тупица ты этакий. Цезарь на коленях поднялся на Капитолий, чтобы показать богам, сколь скромны были его победы, а вовсе не потому, что не мог передвигаться на своих двоих!
– Пойдем-ка отсюда, пока толпа нас не растоптала. – Аникет положил руки мне на плечи. – Смотреть больше не на что.
Я обрадовался такому предложению и пошел за наставником, внимательно глядя под ноги, чтобы не оступиться на неровной брусчатке. Возбуждение от церемонии не спадало, люди словно пребывали в опьянении. Триумф был для них способом убежать от безотрадной повседневности; напоминанием о том, что Рим правит миром, пусть даже они сами не правят ничем. Он был своеобразным побегом даже для самого правителя: в этот день он мог забыть о том, что его человеческие возможности далеко не безграничны.
XII
А моя повседневная жизнь и после триумфа ощущалась как настоящее приключение. Я с нетерпением ждал тренировок с Аполлонием – и во многом потому, что организовал их втайне от других, и это никак не было связано с превращением в благородного римлянина. Скорее наоборот: борцовские стойки, приемы и захваты приближали меня к Греции, к земле богов и полубогов. Бег сближал меня с теми, кто соревновался в Олимпии и Дельфах. Замерить скорость забега по его окончании не представлялось возможным, поэтому каждый был как первый, и так до бесконечности. Я бегал быстрее большинства моих ровесников и, пересекая финишную черту первым, неизменно получал огромное удовольствие. Да, больше всего мне нравилось побеждать. На тренировках по прыжкам в длину Аполлоний научил меня перемещать собственный вес и направлять – то есть устремлять – тело как можно дальше. Я не обладал этим умением от природы, но, проявив упорство и терпение, со временем смог им овладеть.
Никто на площадках для тренировок не знал, кто я такой. Я назвался Марком и взял фамилию, которая никак не была связана с кем-то из важных римлян. Мне нравилась свобода, нравилось быть неузнанным, быть никем. Думаю, все дети хотят такой свободы. Но это не значит, что она всегда будет их устраивать.
Аполлонию было сорок лет, а в Риме он жил с тридцати. Приехал из окрестностей Афин; последние состязания, в которых участвовал, проходили в Немее, и тогда ему было лет двадцать пять. Он состязался в забегах на стадий [406] и на двойной стадий и в обоих победил.
– Это был самый волнующий день в моей жизни. Оглядываясь назад, могу с уверенностью сказать, что в тот день я достиг высочайшего предела своих возможностей. Очень немногие могут это утверждать. Я помню имена всех участников того состязания; помню, где они были на старте и на середине дистанции… – Аполлоний вздохнул, как будто ему стало неловко. – Это помнит любой атлет. На каком-то отрезке дистанция словно размыта, на других ты все видишь очень четко. В момент финиша мы ощущаем близость к богам, такую, о которой и мечтать никогда не могли… А потом опускаемся… нет, падаем обратно на землю…
– Победить в забеге на стадий – значит стать чемпионом чемпионов! – с нескрываемым восхищением воскликнул я.
Стадий – настоящее событие в Олимпии, забег на короткую дистанцию – всего на два или три вдоха. Одержавший победу в таком забеге атлет может смело называть себя самым быстрым человеком в мире… На день победы.
– Да, это был самый волнующий день в моей жизни и самый подходящий, чтобы оставить состязания, – говорил Аполлоний. – На старт следующего забега выйдут новые атлеты. За спиной всегда появляются те, кто моложе и быстрее тебя. Быть побежденным – к этому трудно привыкнуть, и я решил довольствоваться наблюдением за состязаниями. А раз уж я перестал в них участвовать, то теперь мог следить за ними более внимательно и подмечать, кто что делает правильно, а кто – ошибается. Так я начал тренировать, стал учить молодых атлетов тому, чему научился сам. В беге техника, безусловно, важна – то, какую ты выбираешь длину шага, как двигаешь руками, как держишь голову… Но скорость – скорость дается от рождения. Сила даруется тренировками, а скорость… Скорость – это тайна, и никто не знает, почему один человек быстрый, а другой – нет. Я вижу, что в тебе это есть. Будь внимателен и осторожен, не растрать свой дар почем зря.
Слова Аполлония меня озадачили.
– Как я могу его растратить?
– Растратишь, если не будешь использовать; если станешь им пренебрегать или решишь скрывать от других.
– За пределами трека для состязаний у меня крайне мало возможностей использовать этот свой дар.
К тому же, как только узнают, кто я, у меня вообще пропадут такие возможности. Аполлоний не стал спорить, наоборот, выказал мне сочувствие:
– Очень жаль. Но правила в Риме все же меняются, иначе я не был бы так востребован. – Он указал в сторону тренировавшихся на палестре [407] ребят. – А теперь о борьбе. Тут ты тоже наделен особым даром, ведь в борьбе не меньше физической силы важно умение сохранять баланс и чувствовать время, а это, как и в беге, либо дано от рождения, либо нет. Геркулес – покровитель борьбы, Гермес – покровитель бега, так что оба этих таланта – дар божий.