"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

Слово «Мессия» витало над ними, когда они шли на юг, но никто не решался произнести его вслух.
  
Глава 49
 
Иерусалим. Он маячил там, на горизонте, светился далеко впереди. Путники остановились на первом гребне холмов, рубеже, позволявшем им уловить сияние города. Некоторые из них видели это зрелище впервые в жизни — город, сверкающий в лучах солнца, сложенный из белоснежного мрамора, словно бы наделенный небесной чистотой.
Когда они двинулись дальше и стали подниматься по крутым тропам, Иисус вдруг остановился снова. Он посмотрел на своих последователей, затем перевел взгляд в сторону города и тихо заплакал. Стоял и плакал. Никто не знал, что делать. Наконец Петр осторожно выступил вперед и обнял его, поглаживая по плечу и пытаясь успокоить. Иоанн подступил к Иисусу с другой стороны и тоже обнял.
Остальные столпились вокруг, пытаясь понять, что повергло учителя в такую печаль, и тут, хоть Иисус и говорил, уткнувшись в плечо Петра, Мария услышала его слова.
— Иерусалим! Если бы ты, даже ты, знал про этот день, это принесло бы тебе мир — но это скрыто от твоих глаз. — Он повернулся и снова посмотрел на город, — Грядут дни, когда враги твои воздвигнут против тебя вал, заключат тебя в кольцо и отрежут подступы к тебе со всех сторон. Они втопчут тебя в землю, тебя и чад твоих, обитающих в твоих стенах. И не останется от тебя камня на камне, ибо, когда Бог явился к тебе, ты не пожелал признать Его.
«Вал, замыкающий город в кольцо, — ведь именно это было в видении! — подумала Мария. — Означало ли это, что римляне ворвутся в город и осквернят храм? Выходит, Иисусу была явлена та же картина?»
Его мать присоединилась к Иоанну и Петру, склонив голову, она тоже обняла сына. Надо полагать, что сейчас, когда она видела его в таком горе, сердце ее разрывалось. Город, расстилавшийся перед ними, обладал мощью и торжественной красотой, но Иисусу дано было узреть его участь.
Наконец Иисус успокоился, глубоко вздохнул, смиряясь с неизбежным, и подал знак продолжать путь.
Чем ближе к городу, тем больше становилось народу на дорогах. Людские ручьи, стекавшиеся со всех сторон, сливались в мощные потоки, при этом многие, как это принято у пилигримов, распевали особые псалмы, прославляющие паломничество в Иерусалим. Воодушевляющее чувство единения, охватывавшее всех евреев по прибытии в Иерусалим, ничуть не умалялось напряженной политической обстановкой. На всякий общий иудейский праздник, а особенно на Песах, отмечавшийся в память об избавлении от чужеземного господства, римляне вводили в город дополнительные войска, и Понтий Пилат, чтобы держать события под контролем, временно переносил свою резиденцию из Кесарии в священный город иудеев. А на этот Песах в Иерусалим прибыл еще и Антипа. Как полагала Мария, власти получили сведения о возможных волнениях.
Поднимаясь по склону ближайшего к Иерусалиму холма, называвшегося горой Елеонской, они остановились в деревеньке Вифания, где у Иисуса явно имелись последователи.
Возможно, они слышали о его проповедях в Галилее, но в любом случае Мария удивилась, когда оказалось, что в этих краях тоже есть почитатели Иисуса. Их много раз предупреждали относительно того, что они «привлекают внимание властей», но власть на то и власть, чтобы за всем следить, а вот обнаружить единомышленников среди простых людей так далеко от дома — совсем другое дело.
Еще больше Иисус удивил их, сказав Марии и Иуде:
— В следующей деревне на окраине вы увидите привязанного молодого ослика — такого молодого, что на нем еще никто не ездил. Отвяжите его и приведите сюда.
— Ты имеешь в виду, что мы должны… украсть его? — уточнил Иуда.
— Если кто-то спросит вас, скажите: он нужен Господу, который скоро вернет его обратно.
Спорить не стали, поскольку все чувствовали: происходит что-то необычное. Ученики кивнули и отправились выполнять поручение.
Когда они отошли подальше, Иуда уставился на Марию с таким видом, будто хотел что-то сказать. Он долго не решался, мялся, но наконец спросил:
 
— Ты не хотела бы познакомиться с моим отцом?
— С твоим отцом?
— Ну да. Ты ведь знаешь, он живет близ Иерусалима. Когда у нас появится время, я с удовольствием представлю вас друг другу.
— Но… но… зачем? — Она знала, что Иисус неодобрительно относился к поддерживанию старых связей.
— Песах продлится несколько дней. Хотя предполагается, что мы будем — да мы и будем! — праздновать его в своем кругу, думаю, мне удастся выкроить время повидать родных, которые соберутся в нашем доме.
— Но… ты-то понятно, но с какой стати я, чужая, явлюсь к твоим родным? — спросила Мария, у которой сама эта мысль вызывала неловкость.
Хотя при этом ей очень хотелось хоть одним глазком увидеть, как ее собственная семья собирается в Магдале за праздничным столом.
— Мне хочется верить… я надеюсь… что ты могла бы подумать о возможности войти в мою семью.
«Нет! Нет! Только не это!» — мысленно воскликнула потрясенная этими словами Мария, отвернув лицо от его испытующего взгляда.
— Я думаю, что раз мы единомышленники, ученики одного учителя, которых он считает подходящими друг другу настолько, что поручает им общее задание, то мы можем не только трудиться вместе, но и вообще быть вместе… Как муж и жена.
«Чем я могла поощрить его к подобному предложению? Тогда, ночью, говорила с ним недостаточно твердо?» Вышагивая по тропе и не осмеливаясь поднять на него глаза, Мария отчаянно искала нужные, правильные слова.
— Я… я даже не знаю, что и ответить, — наконец пробормотала она, сказав сущую правду. — Может быть… ты поторопился?
— Нет, это предложение сделано не впопыхах, а вполне обдуманно. Мы знакомы уже целый год, и все это время я присматривался к тебе, восхищался тобой, и теперь я уверен в своих чувствах.
Вот как бывает — ей снова выпало прогуливаться в обществе поклонника. Окрестности по-прежнему выглядели безмятежно, только тогда тропа вела вдоль берега озера, теперь же по пологому склону холма близ Иерусалима. Все было так же и не так! Тогда, прогуливаясь с Иоилем, она была совсем юной и не представляла себе иной жизненной стези, кроме замужества. Теперь же все обстояло иначе.
«Это не для меня, — подумала Мария. — Замужество — это узы, а я предпочитаю быть свободной, а не связанной с чем-то или кем-то, кроме, разумеется, Иисуса. И представить не могу, чтобы я вверила себя… в этом смысле… кому-нибудь другому».
Иисус же ясно дал понять, что к этому не стремится.
На миг Мария вновь ощутила укол боли, которую испытала, когда Иисус отверг ее, после чего между ними волей-неволей возникло некоторое отчуждение. Слишком хорошо понимая, каково это быть отвергнутой, она отчаянно не хотела причинять такую же боль другому.
Они продолжали шагать по тропинке, и Мария, чувствуя, что не может говорить о таких болезненных вещах на ходу, остановилась. Остановился и Иуда.
— Мне кажется, — произнесла она как можно более мягко, — нам следует забыть о таких вещах. Вспомни, что говорил Иисус: «В Царстве Небесном не будет ни женитьбы, ни замужества». И если все идет к концу, который уже близок, мы не должны создавать новые осложнения.
— Осложнения? Ты всерьез считаешь любовь и согласие между мужчиной и женщиной «осложнениями»? Разве двое верующих не представляли бы собой особый, благословенный союз?
Иуда выглядел разгневанным, словно то ли не понимал ее, то ли делал вид, будто не понимает. Видимо, ей следовало говорить проще и понятнее. Но Бог свидетель, как ей не хотелось его ранить!
— Иуда, это невозможно. Я не могу стать твоей женой. Истинная причина в том, что того не позволяют мои собственные чувства. — Чтобы смягчить отказ и позволить ему сохранить лицо, она быстро добавила: — Я ведь совсем недавно овдовела и пока не слишком уверена в своем сердце. Пройдут годы, прежде чем я…
— Я подожду, — торжественно и серьезно сказал он.
— Но мы не можем мыслить таким образом, — указала Мария, — Возможно, ни у нас, ни у мира просто нет будущего.