"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)
Кроме того, в Восточной Англии по-прежнему болела моя сестра Мария. Исполнив свой долг на коронации, Чарлз Брэндон сразу вернулся к ней. Я пообещал навестить их в конце июня и отправил ей из Хэмптон-корта корзину ее любимой земляники с предписанием незамедлительно съесть ягоды и исцелиться от всех недугов.
* * *Но вот пришло короткое, жестокое известие: Мария умерла. Землянику доставили быстро, но моя сестра уже не нуждалась в мирской пище…
Ее решили похоронить в Суффолке, где она жила с тех пор, как обвенчалась с Брэндоном. Бывшая королева Франции, обожавшая драгоценные украшения, балы и придворные развлечения, прожила целых восемнадцать лет тихой сельской жизнью — пожертвовав всем ради любимого мужчины. И я позавидовал Чарлзу, несмотря на то что он был моим другом. В голову невольно пришла мысль: «Поступила бы Анна так же ради меня?» Мария, отказавшись от королевского титула, с радостью уехала в Суффолк. Анна же совершила путешествие в противоположном направлении — дочь мелкопоместного дворянина перебралась в покои королевы.
— Она будет похоронена как королева, — подавленно произнес Чарлз.
Пока Марию готовили к погребению, он вернулся ко двору.
— Как королева Франции, — добавил он. — Это самое малое, что я могу сделать… ведь из-за меня она лишилась законного титула.
— Она сама выбрала вас, Чарлз, — напомнил я. — Предпочла стать вашей женой, жить в Суффолке, растить детей, не желая прозябать при французском дворе в роли вдовствующей королевы.
Но он оставался безутешным. Казалось, Брэндон убедил себя в том, что украл у нее счастливую молодость и королевские привилегии.
— Королевские похороны… не будут ли они излишне расточительны?
Я подразумевал «дороги». Традиционные ритуалы королевского погребения требовали ошеломляющих затрат, а я хорошо знал, что денежные дела Чарлза не в лучшем состоянии.
— Я справлюсь, — пробурчал он, однако во взгляде его читалась мольба.
Мне следовало бы по-братски и по-дружески предложить Брэндону помощь и щедро оплатить похороны сестры. Но я не мог. В королевском кошельке не было лишних денег, приходилось считать каждый шиллинг. Вскоре я получу бывшие церковные доходы: парламент уже услужливо издал Акт об аннатах, закон, благодаря которому десятина церковных доходов, прежде отправлявшаяся в Рим, переходила в королевскую казну. Но эта будущая денежная река текла пока тонким ручейком.
Минута, когда я готов был расщедриться, миновала.
— Можно воспользоваться наследством леди Уиллоби, — продолжил Чарлз, продолжая просительно заглядывать мне в глаза.
— Что? — спросил я, не понимая, о чем он говорит.
— Дочери лорда Уиллоби…
— Опекаемого вами ребенка? — смутно припомнил я. — Кэтрин…
Тьфу… ненавистное имя. Ее назвали в честь королевы Екатерины. Матушка этой девицы, фрейлина Мария де Салинас, прибыла в 1501 году из Испании в свите невесты Артура — Екатерины Арагонской.
Вскоре миловидная юная испанка привлекла внимание добродушного лорда Уиллоби, и они поженились. После кончины лорда Чарлз взял на себя опекунство над его дочерью. Это означало, что за некоторое вознаграждение он должен заботиться о ее содержании до замужества. Так обычно и делалось; у многих дворян было одновременно несколько подопечных.
— Но доход от ее опекунства едва ли сможет покрыть затраты на королевские похороны, — возразил я.
Чарлз ничего не понимал в денежных делах, хотя ему хватило ума устроить помолвку своего сына с юной Кэтрин Уиллоби, чтобы ее земли и состояние не уплыли из его семьи.
— Нам придется пожениться, — прямо заявил он. — Через три месяца… по окончании глубокого траура.
— Но… ведь она же помолвлена с вашим собственным сыном! — воскликнул я, не придумав ничего лучшего.
— Я разорвал их помолвку. — Он пожал плечами. — Она давно влюбилась в меня. И не скрывала своих чувств. Хотя, разумеется, они выражались лишь в ее взглядах, когда она приходила ко мне поговорить о Марии или о Генри…
В его глазах, всего лишь мгновение назад излучавших смиренную скорбь, появилось хвастливое выражение. Распутник! Я с отвращением отвернулся, подавляя сильнейшее желание ударить его.
— Вы должны постараться понять меня, — вкрадчиво произнес он. — Дело в деньгах. Всего лишь. Мне приходится идти на это, чтобы выжить. Я любил Марию, ни разу не изменил ей, но человек должен жить… пожалуй, в ином случае мне просто не на что будет похоронить ее!
— Да, — тихо сказал я, и это слово, точно камешек, пробило брешь в стене возникшего между нами отчуждения. — Человек должен жить. А жить ему позволяют не честь, и не любовь, и даже не работа сердца или легких… Все это ничего не значит при отсутствии денег. Именно они являются тем топливом, что подпитывает нашу жизнь, а любовь и честь вторичны.
— Да. Я знал, что вы поймете меня. Вы ведь любите Анну. Однако без…
Замолчи! Замолчи! «Без короны она не согласилась бы стать вашей», — мысленно закончил я за него.
— …трофеев, полученных от церкви, вы не смогли бы обрести независимость от Папы и императора.
Я пристально посмотрел на этого широколицего ветерана и искателя приключений.
— Как вы посмели сравнивать наши деяния? — вскричал я. — Вы, скаредный и алчный соблазнитель, готовый осквернить память вашей жены прямо на похоронных дрогах! А я провел реформы в нашей церкви, ибо она требовала очищения, духовного очищения! Прочь с глаз моих!
— Как вам угодно.
Поклонившись, он удалился, дерзко прошуршав своим черным траурным плащом.
А Мария любила его! Во мне боролись печаль и гнев, и гнев, как обычно, победил.
Солнечный июньский денек за окнами показался мне более жестоким, чем ненастная зимняя ночь. С кончиной Марии я потерял последнюю связь с родной семьей… и с тем мальчиком, которым я был в прошлом.
Уилл:
Да, его прошлое упокоилось во Фрамлингемской церкви, а сам Генрих, отрезанный от прошлого, с львиной отвагой устремился в настоящее. Окружающие полагали, что он достиг поры расцвета. По-прежнему здоровый и красивый мужчина, он претворил в жизнь заветные желания, обрел жену и возможность рождения наследника, а кроме того, новую богатую сожительницу — церковь. Свой сорок второй день рождения Гарри встретил баловнем судьбы.
LII
Генрих VIII:
Где должен родиться мой сын и наследник? Конечно, в Гринвиче, к тому же ставшем любимой резиденцией Анны… Правда, я избегал его — мне казалось, он полон призраков. Но тогда было решено, что королева разрешится от бремени именно там. Все благоприятствовало этому. Посему весь июль строители вовсю трудились, превращая одно крыло просторного, раскинувшегося на берегу дворца в особое святилище, родильные покои. За месяц до предполагаемых родов все было готово, и Анна могла переехать туда в сопровождении нескольких преданных дам, дабы прожить затворницей до того дня, как наш ребенок появится на свет. Эта бархатная тюрьма предназначалась для предотвращения подмены принца и для защиты королевы.
Анна, однако, имела на сей счет иное мнение.
— Запереться там в разгар лета до конца августа! — сокрушенно простонала она. — Жить в изоляции, словно турчанка в гареме! Не видеть никого, кроме лекарей. Какая жестокость, милый Генрих!
— Такова традиция. Мы нарушили так много великих обычаев, что просто обязаны тщательно соблюдать их в повседневной жизни.
— А вы отправитесь в путешествие!
— Нет, — успокоил я ее. — В случае необходимости я буду у вас через полдня. И не оставлю вас, будьте уверены, даже ради драгоценностей гробницы Бекета. Мы будем вместе до того времени, когда вы с фрейлинами сможете покинуть родильный приют.
— Фрейлинами! — фыркнув, воскликнула Анна. — Стайка тупых зануд, талдычащих только о срыгивании грудного молока и родовых горячках, причем каждая то и дело вспоминает, «как рожала своего славного мальчика», — презрительно просюсюкала она, превосходно копируя чужой голос.