"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

— Еду тебе будут приносить три раза в день, — сказал раввин Ханина. — Настройся на питание, как в пост: ячменный хлеб, вода, а на Шаббат маленький кусочек сыра и сушеные фрукты. Да, разрешается иметь при себе Тору. Ты умеешь читать?
— Да, — ответила Мария, не зная, как он отнесется к такому ответу.
— Хорошо, — кивнул раввин. — Значит, ты можешь погрузиться в Закон. А на Шаббат у тебя будет возможность слушать службы, хотя тебе ни в коем случае нельзя выходить к молящимся. Уединение все тридцать дней. А уж если и это не поможет, тогда… тебе прилетел удалиться в пустыню. Одной.
Так вот что ждет ее, если эта попытка провалится! Но надо надеяться на лучшее.
Обведя взглядом убогую лачугу, в которой ей предстояло провести целый месяц, Мария прониклась еще большей ненавистью к нечистым духам, которые довели ее до такой жизни. Это из-за них ей придется едва ли не умирать с голоду и трястись из-за каждого своего шага, в страхе нарушить какой-нибудь мелкий, второстепенный пункт Закона Моисеева, Но выбора у нее не было, от демонов следовало избавиться любой ценой.
Первый день назорейства показался самым длинным в ее жизни. В маленькой хижине нечем было заняться, оставалось лишь терзаться, вспоминая свои прегрешения. Правда, к вечеру стало не до того: желудок урчат, требуя пищи. Что же до Закона Моисеева, то он казался Марии путаным набором предписаний, не имеющим к ней никакого отношения. Скажем, в книге Левит подробно расписывалось, что именно должен делать человек, если в его доме завелась плесень, или строго регламентировалась процедура лечения кожных заболеваний. Священнику надлежало взять двух живых чистых птиц, древесину кедра, разбросать пряжу и иссоп, [339] обмакнуть пряжу, дерево и иссоп в птичью кровь… ну и так далее. При всем желании Мария не смогла увидеть здесь связи со своим положением ни в каком отношении, кроме одного — она уяснила, что Господь придает огромное значение мелочам.
В первый вечер она лежала на подстилке, мечтая лишь об одном: поскорее заснуть, чтобы закончился этот томительный день. И даже демоны, словно желая усугубить ее одиночество и зародить сомнения, а не напрасно ли она вообще все это затеяла, не давали о себе знать.
Плетеная камышовая подстилка была жесткой, выданное ей хлипкое одеяло почти не грело: попробуй засни, когда этому препятствуют и голод, и холод одновременно. Голова Марии кружилась, есть хотелось неимоверно.
— О Господь, Бог мой. Царь Вселенной, — взмолилась она. — Помилуй рабу Твою, желающую служить Тебе. Прости, что я жила во грехе и не познала Тебя ранее.
Желудок сжался от голода. Женщине показалось, что ее вот-вот вырвет, хотя рвать было нечем. И почему считается, что это путь к Богу? Он что, нуждается в таком выражении покорности? В таком утверждении Своей власти? Неужели все земное — еда, питье, сон — столь презренно для Него? Или Он требует лишь того, чтобы Его слуги не были слишком привязаны к земным радостям?
Мария пробежала руками по густым волосам, которые ей предстояло сбрить и принести в жертву. И, как ни старалась, не могла отогнать мучивший ее греховный вопрос: зачем Всемогущему Богу ее волосы?
Тридцать дней ползли медленно, наподобие дряхлой черепахи, едва переставляющей ноги. За это время Мария не раз перечитала Пятикнижие Моисеево, постилась на хлебе и воде и долгие часы проводила в молитвах. В Шаббат она слышала, как возносят молитвы в большой синагоге, куда, по слухам, хаживали не только иудеи, но также римляне и другие язычники, интересовавшиеся единобожием, но не решавшиеся перейти в иудейство, а значит, наложить на себя все ограничения, связанные с Законом. Этих людей называли «богобоязненными» и во время службы оттесняли в боковые проходы, но они все равно приходили снова и снова. И опять же Мария не могла не задуматься о том, что правильнее: гнать их или привечать? И нельзя ли усовершенствовать иудаизм, очистив его от устаревших мелочных предписаний, вроде тех насчет плесени, для того, чтобы великое множество людей смогло приобщиться к его нравственным сокровищам?
 
Наконец наступил долгожданный день. Ее очищение завершилось, обряд был исполнен безукоризненно. Марии позволили покинуть ее убежище и провели в саму синагогу, внутреннее убранство которой — богатую резьбу, полированные бронзовые сосуды и ширму из сандалового дерева перед священными свитками — она увидела впервые. Повсюду царили тишина и порядок, подобающие неуклонному соблюдению Закона, данного Господом Моисею на горе Синай.
Раввин Ханина в богато расшитых одеяниях, поверх которых было накинуто молитвенное покрывало, дожидался ее перед святилищем, в котором хранились священные тексты. Мария увидела, что он пристегнул тфиллин, а в руках у него свиток.
Его сопровождал служитель, моложе его годами, державший поднос с разложенными на нем ритуальными предметами. Он держался рядом с раввином, храня молчание.
— Дочь Израиля, твой пост и очищение завершились, — промолвил раввин Ханина, — Тридцать дней ты пребывала в уединении, согласно Закону Моисееву, и теперь ты вправе получить заслуженное благословение.
Он кивнул своему помощнику, который поставил поднос и взял бритву.
— Теперь в соответствии с Законом ты принесешь в жертву Господу свои волосы.
Мария наклонила голову.
Молодой служка захватил в горсть прядь ее волос, провел по ним бритвой, и женщина увидела, как они, блестящие и шелковистые, упали на пол. В первый раз она увидела свои волосы такими, какими их видели со стороны. Вскоре у ее ног выросла куча остриженных локонов.
Потом бритва коснулась кожи на голове, и Мария поежилась от этого холодящего прикосновения. А потом снова — от непривычного соприкосновения воздуха с бритой головой.
— Теперь собери это и поднеси Господу, — сказал Ханина. Наклонившись, Мария собрала с пола остриженные волосы и передала их раввину, который направился туда, где полыхал жертвенный огонь. Но жечь не стал.
— Пока достаточно и твоего искреннего намерения, — заявил рабби. — Оставшуюся часть церемонии я завершу вечером, когда здесь никого не будет, потому что горящие волосы оставляют очень неприятный запах. Ну а теперь… — Он подошел к ней поближе. — Ты готова?
— Всей душой, — сказала Мария.
— Масло! — коротко распорядился раввин, подав знак помощнику.
Раввину вручили маленькую бутылочку масла, и он вынул пробку.
— Это священное масло, подобное тому, которое используется в храме. Оно добывается из оливок, собранных в священной роще, сотни лет растущей возле Иерусалима. Согласно преданию, этот сад заложил сам Соломон. Благовония!
Служка поставил на пол глиняную курильницу.
— Это ладан, его тоже используют в храме при совершении многих обрядов, — пояснил Ханина, возжигая курильницу. Потом он добавил к дымящемуся веществу щепотку соли. — Правда, курить чистый ладан, в отличие от храма, нам запрещено, и мы сдабриваем его солью. И состав нашего масла отличается от того, которое используется для помазания. Но оно тоже священное.
Когда над курильницей заклубился дымок, Мария, за месяц поста ослабевшая от голода, почувствовала головокружение. Раввин Ханина торжественно нанес масляный след на ее лоб и макушку.
— Дочь моя, у тебя есть чем прикрыть голову? — доброжелательно осведомился он, понимая, какую неловкость может ощущать на людях обритая наголо женщина.
Мария кивнула. Среди тех немногих вещей, которые она захватила с собой, поспешно уходя из дома, был и головной платок.
Раввин начал читать на иврите длинные, монотонные молитвы. Он раскачивался на пятках, и на лбу у него выступили бусинки пота. Казалось, Ханина борется с темными силами внутри себя.
Но Мария ничего не почувствовала. Похоже, на злых духов молитвы не действовали. Может быть, они не понимают иврита?
Но как это может быть, чтобы духи не понимали всех языков? Это людское ограничение, оно не может распространяться на демонов.