"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)
* * *Январь закончился, начался февраль. Папа по-прежнему медлил. Из Рима не поступало никаких известий. Излишняя настойчивость могла бы выдать меня. Поэтому приходилось терпеливо ждать… а уж терпению жизнь меня научила.
* * *Середина февраля. С карнизов свисали длинные сосульки, снега навалило выше колен. Дни стали длинными, и, судя по теням, до весны осталось недолго. Приближалась Пепельная среда, день покаяния. За ней последует Великий пост…
* * *Перед началом поста я устроил скромный воскресный обед. Хотелось выпить вина, вдоволь поесть оленины и прочих яств, что будут запретными грядущие сорок дней. Я пригласил только тех, кого действительно желал видеть: Брэндона, Карью, Невилла и… Нет, не стоит врать. Честно говоря, лишь эту троицу я считал близкими людьми, а остальных гостей — Кромвеля, отца Анны и ее брата с женой Джейн — позвал из политических соображений… Болейнов — ради Анны, Кромвеля — чтобы он дал хоть немного отдохнуть своим тайным осведомителям. Потупив глаза, Анна сидела в окружении своих родственников, как и подобает незамужней девице. Ее девичья скромность пробудила во мне сладострастие, и я с удовольствием подыгрывал ей — эта игра воспламеняла мои желания больше, чем когда мы оставались в уединении.
Колеблющийся свет канделябров едва освещал ее фигуру, оставляя лицо в тени. Столовая была погружена в полумрак. В великолепном шкафу, который стоял у стены, поблескивала серебряная посуда в византийском стиле — подарок венецианского дожа. Как красиво смотрелась она в отблесках живого пламени; византийцы вообще создавали одни шедевры…
— Взгляните на это великолепие, — небрежно сказал я сидевшей рядом со мной вдовствующей герцогине Норфолк. — Эта серебряная посуда… разве не подобна она такой блестяще одаренной женщине, как маркиза Анна?
Герцогиня ответила мне пронзительным орлиным взором.
— Как вы могли сказать такое? — укорила меня Анна на следующий день, когда мое легкомысленное замечание распространилось среди придворных.
Да, высказывание, сделанное во хмелю, не кажется остроумным при отрезвляющем свете дня.
— Во всем виновато вино, — заключил я, устав оправдываться и давать пояснения.
— Хвала Мадонне, следующие сорок дней обильных возлияний не предвидится!
— Когда закончится пост, вы будете гулять со мной, не таясь, как моя жена и королева.
Это прозвучало как обещание.
— В канун Пасхи вы пойдете на службу рядом со мной, одаренная всеми титулами и королевскими драгоценностями!
— В канун Пасхи?
— Да. Поэтому все сорок постных дней вы можете молиться лишь о благополучном разрешении от бремени и долгом счастливом царствовании. Так все и будет… клянусь.
Через три дня наступила Пепельная среда. Промозглый холодный день. Седой пепел на моей голове… «Помни, человек, что ты прах, и в прах обратишься».
«Прах…» — прошептал я, всем сердцем пытаясь постичь эту молитву, хотя во время поста 1533 года прахом еще не был. Меня переполняли надежды и радость жизни, ко мне пришло благословенное счастье — я был королем Англии, и Анна стала моей женой.
* * *Двадцать второе февраля. Ранним утром Анна вышла из часовни, и во внутреннем дворе ей случайно встретилась компания придворных. Среди них она заметила Томаса Уайетта.
— Том! — воскликнула она, бросаясь к нему с протянутыми руками.
Ее громкий голос колокольчиком прозвенел в морозном зимнем воздухе.
— Ах, Том! Последние дни я просто мечтаю о яблоках. О простых яблоках, Том! И никто не может их достать! Ну что за прихоть, ума не приложу. — Она боязливо оглянулась. — Король говорит: «Должно быть, вы ждете ребенка!» Но я ответила ему: «Нет! Нет, не может быть!»
Рассмеявшись, она повернулась и убежала, оставив кавалеров в смущенном безмолвии. Но молчание не длилось долго, и вскоре новость обсуждал весь двор. Достигла она и моих ушей.
* * *— Анна! Что означала ваша выходка?
Теперь настал мой черед отругать ее.
Сидя возле окна, она лениво перебирала струны лютни. Через окно проникал тусклый свет, казалось, все кругом изнемогало от тоски и уныния. Зима давно всем опостылела.
— Ничего, — вяло пробормотала Анна. — Я не понимаю, что на меня нашло…
Ее равнодушное оправдание вполне сошло за извинение. У меня не нашлось сил продолжать обсуждение.
— Несомненно…
Я взглянул на блеклые луга с однообразно серыми проплешинами пожухлой прошлогодней травы и пятнами почерневшего снега. Сколько же еще ждать? Когда придут вести из Рима? Южные дороги уже очистились.
— Проклятый Климент! — в сердцах воскликнул я.
Анна продолжала играть на лютне.
— Проклятая Екатерина! — добавил я для пущей важности. — Я отправил к ней очередную делегацию с повелением отказаться от своих претензий. Она не супруга мне и никогда не была ею. Однако упорствует по-прежнему. Точно попугай, твердит одно и то же: «Меня законно обвенчали с принцем Генрихом. Его Святейшество одобрил наш брак. Я была, есть и буду женой короля до самой моей смерти».
— До самой смерти? — Анна отложила лютню. — Некоторые попугаи живут очень долго… Не запереть ли ее в золотую клетку, чтобы она пела свои песни без слушателей?
Да уж. Я окинул взглядом унылые, тянущиеся до горизонта просторы. Можно, разумеется, отправить Екатерину в местечко, где подобный пейзаж не меняется круглый год. Пусть поет псалмы куликам!
Бакден, построенный из красного кирпича, был вполне пристойным (по меркам Эдуарда III) дворцом в епископских владениях Линкольншира, и находился он на границе обширных болот, что тянутся вдоль восточного побережья страны — в так называемой Восточной Англии, древнем королевстве с таинственной историей и нездоровым климатом.
Приказ я издал незамедлительно. Вдовствующую принцессу надлежало срочно перевезти в Бакден.
Пусть себе томится на болотах!
* * *Через пять дней прибывший из Амптхилла курьер доложил, что Екатерина протестует против переезда в Бакден, не признает никаких титулов, кроме королевского, и заказала для своей свиты новые ливреи — они украшены золотым вензелем, сплетенным из начальных букв наших имен. Я едва не взревел от ярости, когда мне вручили собственноручное послание этой особы. Имя адресата было написано знакомыми жирными черными каракулями — дабы привлечь мое внимание.
Я вскрыл письмо. Оно натурально передавало настроение Екатерины, словно сама она предстала передо мной во плоти. Разумеется, в нем не содержалось ничего особенного, лишь привычные упреки, которые завершались опостылевшими мне заверениями в вечной любви, преданности и верности. Тьфу! Когда же она начнет ненавидеть меня? Я мечтал об этом.
Почему она не выражает своей злобы? У нее есть для этого все причины. Любая нормальная женщина давно прокляла бы меня. Но не Екатерина Арагонская, дочь Фердинанда и Изабеллы, гордая испанка. Ненависть ниже ее достоинства. Именно поэтому так трудно договориться с ней на разумных условиях.
Опустившись на подушки, я взял свою миниатюрную арфу. Музыка, только музыка способна успокоить мою душу.
Менее получаса мне удалось провести в блаженном уединении, его нарушил Генри Норрис, самый преданный из моих камергеров.
— Ваша милость, — встревоженно произнес он, — прибыл посланник от Его Святейшества.
Я вздрогнул. Долгожданные папские буллы для Кранмера!
Норрис прочел мои мысли.
— Увы! Хороших новостей нет. Доставлено распоряжение Климента, в коем вам предлагается удалить Анну и воссоединиться с Екатериной… под страхом отлучения от церкви.
— Отлучения?!
— Да.
В дверях за Норрисом маячил Кромвель. Я пригласил его присоединиться к нам. Меня не обеспокоило, каким образом Кромвель и Норрис узнали содержание папского письма.
— Знает ли посланник, что мне доложили о его прибытии?
— Конечно нет! — негодующе возразил Кромвель. — В том-то и дело. Если вам угодно, мы позаботимся о том, чтобы ему не удалось передать письмо в ваши руки. Тогда ни вам, ни ему не придется беспокоиться о дальнейших событиях. Климент же удовлетворится тем… что, очевидно, его распоряжения никому не известны.