"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)
Она впустила меня в свои покои. Здесь, в Ричмонде, обстановка отличалась скудностью. Лучшие вещи она держала в любимой резиденции на Йорк-плейс.
— Не знаю даже, с чего начать, — выдавил я.
— Начните сначала, — предложила Анна, небрежно опираясь на каминную полку.
Она не переживала и вовсе не боялась нашей новой встречи!
— Да. Сначала, — невольно повторил я. — Сложно объяснить…
— Между теми, чьи сердца стучат в унисон, не бывает сложностей, — легко закончила она за меня.
Я прочистил горло. Ее замечание было редкостным заблуждением. Но это из-за ее молодости.
— Поймите, — начал я, — что во Франции…
Она резко развернулась, ее юбки взметнулись волной и опали.
— Нет уж. Тут и понимать нечего. За исключением того, что я вела себя как дурочка.
Я бросился к ней (по-дурацки выглядел именно я) и схватил ее за плечи.
— Милая Анна, вскоре по моему приказу пройдут особая церемония и месса… вам будет пожалован один из самых высоких аристократических титулов в нашем королевстве. Вы станете маркизой Пембрук. Не женой маркиза, а единовластной владелицей Пембрукшира!
Она выглядела потрясенной. Кровь отхлынула от ее лица, и оно побелело как мел.
— Совершенно независимой и полноправной главой рода, — продолжил я. — Этот титул навечно закрепится за вами и вашими потомками. В Англии равной вам будет лишь одна леди, маркиза Эксетер, да и то благодаря своему супругу. А вам не придется ни с кем делить это высокое имя, более того, такой титул жаловался всегда исключительно королевским родственникам. Мой дядя Джаспер Тюдор был графом Пембруком.
Я ожидал увидеть на ее лице выражение трепета или признательности, но ошибался. Вместо этого Анна взглянула на меня с невыразимой печалью.
— Неужели это все, чего я достойна? И мне не суждено стать королевой?
— Ничего подобного! Такое пожалование предназначено лишь для одурачивания Папы. Поскольку ему в голову придут те же мысли. И он тут же выдаст буллы Кранмеру — да-да, вашему Кранмеру! — и назначит его архиепископом Кентерберийским. Благодаря чему мы обретем свободу! Рукоположенный Римом Кранмер утихомирит возмущенных консерваторов, а затем объявит наш брак с Екатериной незаконным… И очень скоро обвенчает нас. Это лишь тонкий отвлекающий маневр, любовь моя, и ничего более!
Она задумчиво помолчала. На ее хорошеньком (хотя последнее время озабоченном) личике отразилась напряженная работа расчетливого ума… ума, равного Уолси. С большой долей вероятности я мог прочитать ее мысли: «Я отдалась ему. И возможно, уже жду ребенка. Что же будет, если, несмотря на его обещания, мне так и не удастся стать королевой?»
— А мои потомки? — невозмутимо спросила она.
— В жалованной грамоте будет указано, что ваш титул унаследуют все наследники мужского пола. И намеренно не оговаривается, что они должны быть законнорожденными.
— Почему же только мужского? Значит, моя дочь не получит титул, который безраздельно принадлежит мне?
— Анна… сложность вопроса о равных правах дочерей и сыновей как раз и привела меня к нынешнему положению! Неужели вы не понимаете…
— И когда же состоится эта церемония? — с улыбкой прервала она меня.
— Уже через пару недель. В Виндзоре. Закажите себе наряды, любовь моя. И отнесите расходы на счет личной королевской казны.
Смягчившись, она подошла и поцеловала меня. В считаные мгновения мы преодолели множество королевских покоев и оказались в моей опочивальне.
* * *Я устроил Анне так называемое пожалование во время воскресной мессы в виндзорской часовне Святого Георгия. Этот готический храм с веерными сводами, светлый и блистающий, недавно обрел новый облик. Мне подумалось, что там будет вполне уместно провести задуманную мной церемонию, равных которой никто не устраивал.
По правде говоря, это было первое из моих беспримерных деяний, и меня еще очень волновало, что скажут люди. Начнут ли они роптать? Смирятся ли с неизбежностью, скрыв недовольство под любезными масками? Или на их лицах отразится откровенное осуждение?
Я пригласил Анну на королевский помост и, пожаловав грамоту, предложил огласить текст. Читала она на удивление громким чистым голосом, словно с вызовом предлагала герцогам Норфолку и Суффолку, французским и императорским послам, сановникам и прочим свидетелям найти в ее речи хоть одну оплошность. Так она держалась всегда: безрассудно дерзко и независимо. Как раз такой я любил ее и в итоге за это же возненавидел.
Когда Анна закончила, я подошел к ней и накинул на ее плечи отделанную горностаем алую мантию — новый титул давал право носить ее. Увенчав диадемой блестящие волосы новоявленной маркизы Пембрук, я завершил церемонию. Она поблагодарила меня любезно — но с такой холодной сдержанностью, словно обращалась к незнакомцу, — и после того, как в очередной раз зазвучали трубы, развернулась и величественно покинула часовню.
Я оглядел собрание, пытаясь уловить настроение присутствовавших. В воздухе повисло напряжение: никто не шелохнулся, полная неподвижность выдала и совершенное единодушие.
«Проклятье!» — подумал я, но тут же спохватился. Чего я, собственно, ожидал? Я сам с трудом выдерживаю день в новых башмаках. Поначалу они всегда досадно жмут или натирают. Но пройдет неделя-другая, и уже кажется, что вы родились в них. Точно так же придворные вскоре примут и Анну!
* * *К вечеру того же дня я нашел ее в гостиной на Йорк-плейс.
Анна переоделась в простое светлое платье, не потрудившись украсить его драгоценностями. На столике поблескивала диадема, а со спинки кресла свешивалась алая бархатная мантия — должно быть, маркизе не хотелось убирать их.
Я одобрительно оглядел комнату. Обстановка отличалась изысканностью. Возможно, такие же перемены ждут и другие дворцы — из них наконец будет изгнан испанский дух. С огромным облегчением я отметил исчезновение исповедальни и покаянной молельни Екатерины, мрачная ниша превратилась в уютный закуток, освещенный солнцем. Здесь можно было отдохнуть и поиграть на лютне.
Вся лучась радостью, Анна пылко приветствовала меня. Мы слились в любовном объятии, совершенно забыв о показной благопристойности, явленной нами всего несколько часов тому назад.
— Вы ведете себя вовсе не как благородная маркиза, — заметил я.
— Зато благородными стали мои чувства! — парировала Анна, вырвалась из моих рук, едва не сбросив диадему, которую надела набекрень, и заливисто рассмеялась.
Я подошел и снял с нее украшение.
— Королевская корона подойдет вам лучше, — произнес я, ласково приподняв ее густые блестящие волосы и обнажив тонкую шею. — Хотя вас вряд ли устроит традиционная корона святого Эдуарда. Ваша шейка согнется под ее тяжестью. Придется заказать новую, более легкую корону.
— Разве моя шея недостаточно крепка?
Она вызывающе глянула на меня.
— Нет, просто старая корона ужасно тяжелая. Но не волнуйтесь, у вас будет новая. Прежние могли носить только особы с бычьими шеями.
— Такими, как у вас с Екатериной? — рассмеялась она.
Поистине, она напоминала шаловливого ребенка и казалась даже моложе принцессы Марии.
— Да. Для такой тяжести не годятся лебединые шеи, что соперничают с гибкими ивовыми ветвями и стеблями нарциссов.
Она расхохоталась, закинув назад голову.
— Тогда закажите для меня легкую корону, любовь моя, — сказала она, взяв меня за руки и увлекая в свой будуар.
Ее волосы волнами рассыпались по плечам. Анна заразительно смеялась; смеялся и я; никогда еще я не чувствовал себя таким счастливым, никогда не любил ее с такой страстью. Полагаю, что в тот сумасшедший, ослепительно яркий день мы и зачали Елизавету.
* * *Первый день нового 1533 года. Отстояв целый день в Большом зале Хэмптон-корта на церемонии приема и раздачи подарков, я едва держался на ногах. За окнами белело низкое небо, а внутри все блистало огнями и золотом. Горели светильники, мелькали бархатные наряды, лилось вино. Я сделал много дорогих подарков — их выбирал Кромвель, ибо у меня не было времени на такие мелочи, — и получил в ответ множество бесполезных и льстивых подношений.