"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

— Мне помешали уже внизу, когда я спустилась. Проклятый Антимах, который что-то высматривал за стенами! Что ему там понадобилось, ума не приложу. Как из-под земли вырос.
— Может, он шпион? — задумался Геланор. — Возможно, ты поймала его, когда он сам направлялся к грекам, и ему пришлось сделать вид, будто это он поймал тебя. Антимах… Кто его заподозрит? Идеальный шпион.
Неужели это правда? Наш самый воинственный военачальник — шпион! Именно он больше всех нападал на греков и громче всех возражал против того, чтобы вернуть меня им.
— Нет, невозможно! — воскликнула я.
— Вот почему я упомянул о твоем самообмане и самомнении. — Геланор пристально смотрел мне в лицо и говорил тихо, словно обращаясь к самому себе. — Слишком много людей с обеих сторон — и греков, и троянцев — заинтересованы в том, чтобы война продолжалась [294]. Только Менелаем движет цель вернуть тебя. Если б дело касалось лишь его, он бы прекратил войну после твоего возвращения. Но другие продолжат сражаться, поэтому твое возвращение к Менелаю — напрасная жертва.
— Я согласна, что грекам нужна война, — вступила в разговор Эвадна. — Но только не троянцам!
— Ты, похоже, потеряла не только зрение, но и слух! — резко ответил Геланор. — С самого начала улицы оглашались криками юношей, которые рвались в бой! Молодости свойственно стремиться к военной славе. Теперь, если Антимах сумеет убедить всех, что войну не остановить, он станет другом многим троянцам и всем без исключения грекам. Ему для этого не обязательно состоять с греками в сговоре: просто их интересы совпадают. А он, похоже, одержим страстью к войне.
— Но как только трупов прибавилось, у троянцев эта страсть поутихла, — покачала головой Эвадна.
— Верно, — кивнул Геланор. — Боюсь только, мне придется скоро сделать заявление, от которого она вспыхнет с новой силой.
Как мы его ни расспрашивали, он, естественно, отказался открыть нам, какое заявление намерен сделать. Я же испытала облегчение оттого, что он не обратил внимания на мои жалобы «Все ужасно!». Он решил, что я имею в виду только неудавшийся побег.
Но Эвадна мои слова не забыла. На обратном пути во дворец она задала мне вопрос, и я рассказала про ссору с Парисом.
LII
Наша малая война, между Парисом и мной, потонула в большой, которая продолжалась вокруг. Даже при всем желании у нас с Парисом не было бы возможности остаться наедине: дворец заполнили беженцы из городов-союзников, которые спасались от бесчинств греков. И каждая минута жизни зависела от войны, что, подобно гигантскому чудовищу, пожирала наши дни и ночи. Никто не обращал внимания, на каком этаже Парис спит, а если и обращал, то делал вывод: так требуется для размещения беженцев. В моей комнате поселились несколько фригийских царевен, а их младшие братья делили покои с Парисом.
Прибыл Эней со своей семьей, затем последовал угрожающий поток измученных и раненых людей из Лирнессы, которая находилась совсем рядом с родиной Андромахи. Они рассказывали о чудовищной резне. Говорили о внезапном нападении отряда воинов, которые называли себя какими-то «мир… мир…» — все затруднялись выговорить название. Они имели в виду мирмидонян, которыми предводительствовал Ахилл. Значит, он со своими людьми отправился в такую даль. Рассказывали о разграблении городов, об убийстве мирных жителей, о пожарах. Говорили, что мужчин убивают, кроме стариков, детей и увечных, а женщин уводят в плен как наложниц и рабынь. Ахилл окружил себя таким количеством наложниц, что похож на пастуха стада. Одна измученная беженка — ее израненные ступни смазывали бальзамом мои служанки — сказала, что если он намерен воспользоваться каждой из этих женщин, то прежде состарится и война закончится. Она вздрогнула при мысли, что могла бы попасть к нему в руки.
 
Другие рассказывали, что святилище Аполлона на острове Сминфос осквернено, что греки похитили дочь старого жреца Хриса, «как Аид — Персефону», добавил кто-то.
Мы тревожились: что сталось с царем Фив, отцом Андромахи? Что случилось с ним, с царицей и с их детьми?
Позже пришла весть: все убиты в один день. Всю семью Андромахи Ахилл уничтожил своими руками. Царь Ээтион был убит во внутреннем дворе дворца возле своего алтаря, где столько раз совершал жертвоприношения, и собственной кровью окропил священный алтарь. Семеро сыновей Ээтиона, братья Андромахи, которые мирно пасли стада коров и белых овец, оказали яростное сопротивление мирмидонянам, но полегли на лугах, смертельно раненные Ахиллом.
Я сразу отправилась во дворец Гектора, чтобы в эту минуту быть рядом с Андромахой. Когда я подошла, Гектор с мрачным лицом выходил из дворца. Он поблагодарил меня за то, что я пришла, сказал, что я нужна Андромахе, что они опасаются за ребенка. Он не мог задерживаться, потому что спешил на бастионы.
Андромаха лежала на кушетке и сама казалась неживой. Лицо серое, как необработанное дерево, широко открытые глаза остекленели. Я коснулась ее руки: она была холодна. Я укутала ее одеялами и приказала принести жаровню. Я терла ей ладони и звала по имени. Наконец очень медленно она обернула ко мне лицо, и его выражение было таково, что сердце у меня похолодело. В этом лице не осталось ни капли жизни, одна бесконечная скорбь.
— Елена! — прошептала она. — Я убита.
Я стала дышать на ее ладони, чтобы согреть, разжечь в ней огонек жизни.
— Нет, ты жива. — Я поцеловала ее холодный лоб. — И тебе ничего не угрожает: тебя защищают троянские стены и Гектор, твой муж.
— Теперь он мне не только муж, но и отец, и мать, и братья. Теперь, кроме него, у меня никого нет, — говорила она так тихо, что я наклонилась, чтобы расслышать.
— Скоро у тебя родится сын, — сказала я.
— У моего сына нет будущего. Даже если мне удастся доносить его, Ахилл заколет его. А потом воздаст ему посмертные почести, как положено. Ты знаешь, как он поступил с моим отцом? — Она приподнялась на локтях и смотрела перед собой расширенными глазами, как раненое животное. — Он устроил ему пышные похороны! — Из ее груди вырвался хриплый смех. — Он возвел большой погребальный костер, и на него положил отца в царских доспехах, и велел мирмидонянам насыпать большой курган, и даже… — она смеялась, как помешанная, задыхалась от смеха, — даже приказал посадить рощу вязов вокруг могилы и объявил это место священным. Так поступит этот почтительный воин и с Гектором, и с нашим сыном. Он убивает, а потом воздает почести убитому.
— Ахилл тоже смертен, — ответила я. — Смерть может настигнуть любого смертного случайно или в бою. Не будет же Ахилл убивать вечно. Я уверена, он никогда не войдет в Трою.
— Это всего лишь слова.
— Андромаха, ты так долго ждала этого ребенка. Мечтала о нем как о самом большом счастье! И если ты сейчас не одолеешь свою скорбь, считай, что Ахилл убил его — даже не приблизившись. Прошу, прими в себя силу своего отца и своих братьев: они завещали ее тебе. Будь мужественна, как все они, вместе взятые! Ты должна родить этого ребенка ради себя и ради Трои! — Я помолчала, не уверенная, слышит ли она меня. — Что, если именно ему предстоит отомстить за твою семью? Почему ты думаешь, будто он непременно погибнет от руки Ахилла? Может быть, наоборот!
Андромаха снова легла и закрыла глаза.
— Я буду думать о них, — шептала она. — Я обращусь к каждому и попрошу передать мне свое мужество. Нехорошо ему оставаться брошенным в лугах, как ненужный плащ. Спасибо, Елена, ты помогла мне понять, чего они хотят от меня.
Она слабо пожала мне руку.
Я велела ее служанкам сообщить мне о любом изменении ее состояния и, потрясенная, покинула дворец Гектора, быстрым шагом миновав общие залы, наполненные стенаниями и плачем. На улице кучки людей метались по улицам, как испуганные овцы, которые пытаются спастись от льва. Но в отличие от овец бежать им было некуда: со всех сторон высокие стены, и люди перебегали с одной улицы на другую, с одного конца города на другой.