"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

Он оборвал свою речь и отошел прочь. За резкостью слов не укрылись боль и страх.
В этот момент подошел Гектор.
— Что происходит, мои славные воины? Я слышу спор.
Одним своим присутствием, благородным обликом он, казалось, вселил покой в растревоженные Антимахом сердца.
— Так о чем вы спорили? — настаивал Гектор.
— Ни о чем, мой господин, — ответил Пантид. — Мы просто ругали греков за то, что они распугали купцов и помешали нам этим летом провести ярмарку.
Он улыбнулся и добавил:
— Ну, не беда. В следующем году наверстаем!
Гектор улыбнулся в ответ и скрестил на груди мускулистые руки.
— Будем надеяться, Пантид, будем надеяться!
До постели мы с Парисом добрались совершенно обессиленные. Моя душа так изболелась, что и тело было словно все в синяках: я не могла шевельнуть ни рукой ни ногой. Парис лежал на спине рядом со мной, глядя в потолок.
— Наконец-то, — вздохнула я. — Наконец-то этот день закончился.
— Он никогда не закончится. Ведь Троила не вернуть. — Голос Париса был тусклым и бесцветным.
— Я имела в виду, что худшее позади… Похороны, поминальный пир. Во время пира я чувствовала, что Троил находится в зале. А ты?
— Тоже. Он действительно был с нами. И мне хотелось удержать его, сделать так, чтобы он снова обрел плоть. Это я убил его. Я не вынесу этой мысли, Елена.
— Его убил Ахилл, а не ты.
Глаза Париса наполнились слезами.
— Троил! Я помню его совсем крошкой. Это одно из моих первых воспоминаний: Гекуба держит его на руках, а он схватил ее за волосы [293].— Парис невольно улыбнулся. — И она шлепает его по ладошке. Она до сих пор терпеть не может, когда прикасаются к ее волосам.
Образ младенца, веселого и счастливого, расшевелил занозу в моем сердце.
— Парис! Если б у нас был ребенок! Мальчик, как Троил…
— Ты сошла с ума! — Парис вскочил, его голос стал жестким. — Чтобы его тоже убили? По-твоему, мы погубили мало народу? Говорю тебе, это я убил Троила. Если бы я не сделал того, что сделал… Ахилл был бы далеко отсюда.
— Мы сделали это вместе. Не ты один, а мы вместе. И потом… — Я вдруг почувствовала себя несправедливо обиженной. — Моя мать покончила с собой! Мои братья мертвы — мы не знаем отчего. Я потеряла больше, чем ты! А моя дочь, я лишилась ее…
— Мы же согласились заплатить эту цену.
— Но ты, похоже, не согласен платить!
Да, я сказала это, ибо он спокойно относился к моим потерям, но как только дошло до Троила, он возроптал.
— Мы не знаем цену заранее, мы узнаем ее постепенно… Но сейчас, в этом ужасном мире, как можно родить ребенка, даже помыслить об этом… Ах, Елена, вся душа моя изболелась!
— Я знаю. Моя тоже.
— Нам бы следовало умереть, а не им. Я бы лучше умер сам.
— Возможно, еще умрем, — ответила я, словно это могло послужить утешением.
XLIX
Мы с Геланором прохаживались вдоль бастионов и разговаривали о смерти Троила и о неутихающей скорби Париса. Радость, которая была его мировоззрением, покинула его, словно не могла существовать без Троила. Да, из всех сыновей Приама только эти двое умели светло улыбаться и весело хохотать, и Троил словно увел Париса за собой в подземное царство. Даже голос у Париса изменился так, что, если он говорил в соседней комнате, я не узнавала его. Я сказала Геланору, что больше всего Париса мучает мысль, будто Троил погиб из-за пророчества. Геланор спросил, кто еще знал о пророчестве. Я ответила, что немногие: его старались не предавать огласке. Геланор полагал, что и засада, в которую попал наш отряд на пути в Дарданию, и осведомленность греков о слабости западной стены, и убийство Троила — звенья одной цепи. Геланор склонялся к тому, что это дело рук шпионов. Но как они проникли за городскую стену?
 
— Кто может свободно передвигаться? Кто может присутствовать при обсуждении важнейших вопросов? Ты с кем-нибудь говорила о пророчестве, связанном с Троилом?
Я попыталась вспомнить, но мне не удалось.
— О пророчестве в семье Приама знали все, а семья у него большая. Что касается отправки отряда в Дарданию и западной стены, то об этом и вовсе знали многие горожане, — ответила я.
Мы остановились, чтобы посмотреть со стены вниз. Перед нами открывался южный склон холма, за ним — Нижний город. В ярком полуденном солнце и деревянный забор, и ров были хорошо видны. Далеко вдали голубели очертания горы Ида. Гора Ида. Энона. Я совсем забыла о ней.
— Мы должны защитить людей, — сказал Геланор. — Нельзя допустить, чтобы они гибли из-за шпиона — или шпионов. Я считал себя большим знатоком шпионского ремесла, а теперь вижу, что у меня есть соперник в лагере греков. Он бросил мне вызов. Игра идет на человеческие жизни. Нужно выиграть.
Я неохотно возвращалась во дворец, к Парису. Он целыми днями никуда не выходил, чистил доспехи, полировал щит, подгонял поножи. Однажды я застала его за отработкой удара мечом, в другой раз — за натягиванием тетивы огромного лука, с мокрым от пота лицом. Он думал только о войне, все прочее не интересовало его. Увидев меня, он смущался, но спрятать оружие было некуда, и он стоял и смотрел на меня с раздражением. Я тихо проходила мимо, чтобы не мешать ему упражняться.
Я стала избегать его и проводила много времени за ткацким станком. Работа быстро двигалась, вытканное полотнище окружало меня, и, когда я двигала челнок по основе, казалось, я сама становлюсь персонажем собственной картины. С большой тщательностью я выткала голубой шерстью Еврот, который обрамлял мое творение, как некогда — мою жизнь. Снова перед глазами стояли, как живые, лебеди и тот огромный лебедь, с которым я повстречалась в незабываемый день, гуляя с Клитемнестрой.
Матушка. Я выткала абрис ее фигуры и тем ограничилась. Ее образ превратился в мерцающий призрак, который постепенно бледнел и таял, и виной тому я, мое бегство.
Гермиона. К ней я пока не приступала. Наверное, ее надо изобразить ребенком, в окружении черепах. Черепах, которых она предпочла мне.
Прочь подобные мысли! Это неправда. Я ведь не сказала ей, что уезжаю навсегда. Она полагала, что я вернусь.
Я не думала, что все так обернется. Я вообще тогда не думала. За меня думала Афродита. Она привела меня за Парисом на чужбину. А Парис теперь предается отчаянию, оплакивает свою долю и совсем забыл обо мне. Кроме него у меня никого нет, если не считать Геланора и Эвадну. Но они были и в Спарте.
Впрочем, у меня еще есть моя картина. Она растет, разговаривает со мной, утешает. Я погладила ткань и уткнулась лбом в алую шерсть.
Я стала избегать Париса. Или он стал избегать меня? Мы встречались в коридорах дворца, улыбались, сетовали, что так много дел — нужно идти то к оружейнику, то к кузнецу, то к Гекубе, — и расходились в разные стороны. Теперь я осознала всю мудрость обычая, который предписывал мужу и жене иметь раздельные спальни. Ночью мы не могли миновать друг друга и, как обессиленные бабочки, опускались на общее ложе. Засыпали спиной друг к другу, один лицом на запад, другой — на восток, и просыпались спиной друг к другу.
Наша жизнь стала похожа на мою прошлую жизнь с Менелаем: наружная вежливость, показная невозмутимость, холодная, нетронутая середина постели. И все же различие имелось. В Менелая я никогда не была влюблена, с самого начала не питала к нему страсти. Но Парис — другое дело. Я страдала от нашего охлаждения и все время винила себя, что стала причиной его тоски. Малейшее напоминание о Троиле, случайное и мимолетное, повергало Париса в отчаяние или злобу. А таких мелочей, которые в памяти Париса будили воспоминания о Троиле, были сотни. На одну чашу весов Парис поставил меня, на другую — Троила, и порой мне казалось, что Троил перевешивает и Парис променял бы меня на него. И мы с притворными улыбками встречались в коридорах и молча проходили мимо друг друга.