Измена. Верну тебя любой ценой (СИ)

Хочу, чтобы он оставил меня в покое.
Прекратил буравить до тошноты противным сожалеющим и виноватым взглядом, от которого мне не станет легче.
Его горе, которое он и не пытается от меня скрыть, только усугубляет мою муку.
Его присутствие же сейчас для меня сплошная пытка, от которой мышцы выкручиваются до жгучей боли.
– Уходи, – сухими губами произношу я, глядя будто сквозь него. – Я хочу остаться одна.
  
– Давай всё обсудим, родная. Я не могу оставить тебя в таком состоянии.
– Нечего обсуждать, – бурчу я и сжимаю зубы, когда из-за неловкого движения тело простреливает режущей болью.
– Люба…
– Уйди! – кричу я, выпучив глаза, и отталкиваю от себя его руку. – Я не хочу тебя видеть, Саян!
Каждое слово дается мне тяжело. Не только физически из-за слабости, но и душевно.
Я на грани истерики, едва сдерживаю всхлипы и слезы, но не могу плакать при муже. Не могу…
С горечью осознаю, что так и не доверилась ему за все годы брака. Не смогла пересилить себя и открыться настолько, чтобы демонстрировать ему свою боль. Будто чувствовала, что он не тот, при ком я могу проявить слабость. Что однажды он меня предаст.
– Всё будет хорошо, Люб. Денис сказал, что у нас еще есть шансы забеременеть и родить. Он сохранил матку и зашил рану без осложнений. Мы еще сможем стать родителями, – шепчет он, но голос его глухой и какой-то замогильный.
Наши взгляды наконец встречаются, и я замечаю каждую морщинку на его лице. Как он осунулся и похудел всего за несколько часов. Как измучен и обессилен.
Вот только меня не трогают его страдания. Я будто наблюдаю за всем стороны и неожиданно ощущаю прилив холода, остужающий мою разгоряченную кровь.
– Нет у нас никаких шансов, Саян, – выговариваю я зло и с сипением вдыхаю воздух, чувствуя, как горят легкие. – И нас никаких нет!
Он молча выслушивает мой выпад, но молчит. На лице ни капли злости или агрессии, одна только жалость и его собственная боль, от которой меня выворачивает наизнанку. Аж тошнит, но я сдерживаю порыв и сглатываю плотный ком, пропитанный горечью потерь и предательств.
– Уходи, – шепчу я еле-еле, так как горло словно наждачкой покоцано. Губы потрескались, и я ощущаю привкус крови во рту, но это последнее, что сейчас меня беспокоит.
– Феодору арестуют за нападение, – говорит он, поджав губы, явно со злостью вспоминает мать своей любовницы. – Не слушай Родиона. Я не оставлю это просто так. Прослежу, чтобы она понесла наказание по закону.
Его лицо становится хищным и выглядит угрожающе. От него веет ненавистью и отчаянием, и я снова прикрываю глаза. Мне физически больно думать о том, что творится у него на душе.
Не всё ли равно, когда я не могу избавиться от мысли, что во всем происходящем есть доля его вины?
– Оставь меня в покое, Саян, мне абсолютно всё равно на твою родню. Что старую, что новую, – усмехаюсь я, тщательно скрывая, как мне плохо.
Слышу, как он чертыхается, но ничего мне не отвечает.
Муж хорошо меня знает, даже слишком, так что я не обманываюсь, что он не видит и не понимает, какая агония внутри меня.
Больше всего я корю себя.
За свою сердобольность.
За тягу спасать чужие жизни.
За любовь к профессии.
Лежу и истязаю себя мыслями о том… а что если…
… я бы отказалась помогать Лизе и поехала домой, вместо того чтобы нестись с ней в клинику?
… я ушла бы с праздника сразу, как только увидела на нем Лизу и ее мать?
А что если…
Так много вариантов, где я могла бы остаться целой и… сохранить своему крохотному ребенку жизнь?
Вот только я слишком далека от фантазий и уже давно, как мне кажется, разучилась мечтать. Лелеять мысли о чуде и предполагать, что рано или поздно виток потерь законится.
– Я бы всё равно не смогла выносить ребенка, Саян, – шепчу я, когда слышу, что он уходит.
Не знаю даже, что чувствую по этому поводу. Обидно ли мне, что он все-таки меня послушался? Или в глубине души я хотела, чтобы он остался вопреки моим крикам?
Ответа на этот вопрос я не знаю.
А он мои последние слова не слышит. Выходит в коридор и тихо прикрывает за собой дверь. А я остаюсь одна. Наедине со своей болью и утратой. 
  
Глава 25
 
Тишина и одиночество давят со всех сторон, и я ломаюсь. Накрываюсь простыней с головой, вжимаясь лицом в подушку, и больше не сдерживаю рыдания. Меня трясет, грудную клетку скручивает болезненным жгутом, и я сжимаю зубы, наконец, осознавая, что произошло.
Я была беременна… Носила под сердцем нашего с Саяном малыша и даже не знала, что во мне зародилась новая жизнь. Мне не впервой испытывать разочарование от потери, но в этот раз всё происходит не по моей вине. И меня накрывает беспросветным отчаянием.
В голове так и пульсирует мысль, а что если моя беременность не оборвалась бы по естественным причинам? Вдруг это было бы чудо, которому уже не суждено сбыться?
Вот только этого я уже никогда не узнаю.
Меня никто не беспокоит после ухода Саяна, так что я рыдаю вволю, но стараюсь не кричать во весь голос. Тихо всхлипываю и постепенно засыпаю, когда сил не хватает даже на рыдания. Остается одна опустошенность и телесная боль. Но она не сравнится с душевной. Ведь самый худший враг человеку – это он сам. Так и я не могу избавиться от горькой болезненной мысли что, спасая ребенка своей соперницы, я погубила своего собственного.
Я проваливаюсь в тягостную дрему, часто вздрагиваю среди ночи от кошмаров. Слишком слабая, слишком подавленная, я почти всё время сплю урывками, лишь бы не думать, не вспоминать.
Я не могу вырваться из тьмы и не замечаю, как проходит несколько дней. Кто-то меня навещает, кормит, поит, а я ко всему безразлична.
Пока однажды не просыпаюсь от легкого прикосновения к плечу.
– Люба, – звучит тихо и неуверенно над ухом.
Приоткрываю глаза и прищуриваюсь, глядя на склонившееся ко мне лицо Ульяны. Сестра сразу же отстраняется, прикусывает губу и отводит взгляд. Я открываю рот, чтобы выгнать ее, но отвлекаюсь на мельтешение внизу.
– Извини, что тревожим, – добавляет Ульяна чуть более уверенно. – Карина истерику устроила, когда узнала, что ты в больнице.
Рядом с ней топчется моя маленькая племянница. Карина.
Малышка, как только я с трудом фокусирую на ней сонный взгляд, улыбается и подлетает ко мне ближе, приподнимается на носочках, хватаясь одной рукой за бортик кровати.
– Тетя Люба, ты в полядке? – шмыгает она носом и смотрит на меня влажными глазами. – Я тебе Пуфлю плинесла.
Рост у нее маленький, поэтому она поднимает вторую руку, в которой держит свою любимую игрушку-свинку, и кидает ее мне, попадая по животу.
Я едва сдерживаю стон боли, шов на животе еще свежий и болезненно тянет, но всё равно выдавливаю из себя улыбку, чтобы не расстраивать племяшку.
– Осторожно, Карина, тете Любе больно, она только после операции.
– Всё хорошо, – говорю я и слегка приподнимаюсь, сжимая зубы, чтобы не застонать.
К горлу подкатывает ком при виде Карины, и я поглаживаю ее ладонью по голове, чувствуя, как щемит сердце.
– Тетя Люба, ты болеешь? – запрокидывает она голову и смотрит на меня насупленным взглядом.
Ей не нравятся больничные стены, она хмуро обводит глазами палату, но не понимает, что произошло. Только видит, что я лежу в больничной палате, вся исколотая иглами, бледная и изможденная.
Уголки ее глаз опускаются, влажнеют, а сама она выпячивает нижнюю губу, явно пытается не расплакаться. Видимо, я совсем плохо выгляжу, раз даже ребенок так реагирует.
  
– Немножко, зайка, – отвечаю я тихо, пытаясь улыбнуться для нее. – Но ничего, скоро поправлюсь, так что ты сильно не переживай.
– Ты побыстлее поплавляйся, – важно кивает моя малышка. – Я тебе Пуфлю оставлю, она доктол, как и ты.
– Обязательно, солнышко, спасибо тебе большое.