То-Рек. Новая жизнь (СИ)

Медленно сел на шкурах, потянулся и невольно поморщился — измученное тело отозвалось глухой, ноющей болью. Лопатки, поясница, забитые икры — вчерашний спуск и тяжёлый подъём обратно по крутой скальной тропе, хоть и дались мальчишке То-Реку относительно легко, для моего непривычного разума стали серьёзным испытанием.
Но, чёрт возьми, это была чертовски приятная боль. Здоровая боль оживающих, работающих мышц. За долгие пять лет, проведённых в инвалидном кресле в прошлой жизни, я напрочь успел позабыть это сугубо физическое чувство и теперь буквально наслаждался каждым ноющим мускулом.
  
Почти сразу же дико, невыносимо зачесалась грудь. А следом за ней, затылок и лопатки. Я аккуратно, едва касаясь подушечками пальцев, поскрёб кожу вокруг раны. Сухие края застывшей жижи тут же осыпались мелкой темной трухой.
«Так, стоп, Егор, руки убрал, — жёстко скомандовал я сам себе, стиснув зубы. — Только заражения крови в палеолите не хватало». В этих первобытных условиях вскрывать свежие, толком не затянувшиеся порезы — чистой воды самоубийство.
Поймать банальный сепсис и бесславно сдохнуть от царапины было бы слишком глупо и печально. Кое-как заставив себя отнять руку от груди, я переключился на голову, запустив пятерню в шевелюру.
Пальцы тут же намертво завязли в жестких, сальных, свалявшихся колтунах, а под ногти забился какой-то вековой сор и сухая трава. Параллельно я свободной рукой вовсю возил по чешущейся спине, аж зажмурившись от острого удовольствия.
Краем глаза заметил, что спящие в углу двойняшки тоже то и дело судорожно скребут во сне бока и бедра. Нет, так дело решительно не пойдёт. С этой пещерной антисанитарией нужно кончать.
Как только все проснутся, я однозначно устрою всем коллективную помывку у ручья, да и само наше жилище пора основательно вычистить от грязи. В голове тихим эхом всплыли слова покойного отца, который частенько повторял мне в юности:
«Если мечтаешь изменить мир к лучшему, Егор, начни с наведения порядка в том самом месте, где стоишь прямо сейчас».
Я заметил Вела. Подросток сидел у самого входа в пещеру, скрестив по-турецки худые ноги.
Он сосредоточенно, мерными движениями скоблил костяным ножом свежую козью шкуру. Почувствовав моё шевеление, он на секунду прервался, мазнул по мне коротким, настороженным взглядом, едва заметно качнул подбородком и беззвучно вернулся к своей монотонной работе.
Я не спеша поднялся на ноги, покрепче запахнул на груди грубую жилетку из меха, которую мне вчера на скорую руку смастерила Нэра, туго перетянул её сыромятным поясом и подошёл к угасающему очагу.
Опустившись на корточки, сложил губы трубочкой и принялся мерно дуть на угли. Под серой золой слабо, нехотя затеплилось оранжевое сияние. Аккуратно подбросил пучок сухой травы, затем несколько тонких щепок.
Уже через минуту прожорливое пламя весело захрустело хворостом, обдав лицо сухим, живительным жаром. Вел неотрывно наблюдал за каждым моим движением из-под нависшей рыжей челки, но не произнёс ни единого слова, лишь костяной скребок в его руках заходил чуть быстрее.
А я невольно почесал затылок, вспомнив вчерашний урок Барка на счёт «кормления» огня. Но, дело уже сделано.
Тут зашевелилась и Нэра. Женщина тяжело приподнялась на ложе, села и первым же делом машинально, чисто материнским жестом ласково провела ладонью по своему огромному, круглому животу.
Заметить, что я уже вовсю хлопочу у костра, она благодарно и мягко кивнула мне. Но стоило её взгляду переместиться на Барка, который продолжал неестественно долго лежать без движения, как её смуглый лоб прорезала глубокая складка тревоги.
— Барк… — негромко, сдавленным от страха голосом позвала она старика.
Шаман не откликнулся. Из его приоткрытого рта вырвался лишь очередной тяжелый, протяжный выдох, сменившийся свистящим, клокочущим хрипом.
Нэра поспешно поднялась со шкур, подошла ближе и робко тронула его за костлявое плечо. Старик судорожно дёрнулся, словно от удара, и с трудом разлепил веки. Глаза его были мутными, подёрнутыми белёсой пеленой и сплошь покрытыми сеткой лопнувших красных сосудов.
В ту же секунду его грудь сотряс сильнейший приступ глубокого, глухого кашля. Изнутри у него буквально бурлило и булькало. Даже без фонендоскопа, на слух, я безошибочно определил тяжёлые, влажные хрипы, намертво забившие нижние отделы лёгких.
«Только этого мне сейчас и не хватало», — мрачно констатировал я про себя, чувствуя, как внутри всё неприятно сжимается. Вчера на обряде этот старый лис предупреждал нас, что его земная тропа подходит к концу.
Но я-то, наивный, рассчитывал, что у нас в запасе есть хотя бы пара-тройка месяцев спокойной жизни. А судя по этой клинической картине, у него счёт идёт максимум на недели. По всем признакам у деда обострился хронический обструктивный бронхит, плавно перетекающий в очаговую пневмонию.
В сырой, продуваемой сквозняками пещере, без должного ухода он загнётся дней за семь. Помрёт, старик, прежде чем успеет передать нам с Велом свои знания.
Барк с трудом принял вертикальное положение, сипло и прерывисто дыша через рот. Он изо всех сил пытался сохранить на лице привычную маску сурового, невозмутимого вождя, делая вид, что ничего страшного не происходит.
Но я отчётливо видел, как мелкой, неподконтрольной дрожью трясутся его исхудавшие руки. Я решительно шагнул вперед и опустился перед ним на корточки.
— А ну-ка замри. Дай я посмотрю.
Старик непонимающе, с подозрением уставился на меня своими воспалёнными глазами. Не дожидаясь его соизволения, я просто придвинулся вплотную, уверенным движением врача положил ладонь прямо ему на впалую грудь и коротко скомандовал:
— Дыши глубже. Давай.
Он подчинился. С явным недоумением, ошарашенный моим непривычно властным тоном, но подчинился. Грудная клетка под моими пальцами судорожно вздымалась и опускалась.
Тяжёлые проводные хрипы отчетливо транслировались прямо в мою ладонь. Мокроты в крупных бронхах скопилось немерено, дыхание было предельно жёстким, с явными признаками эмфиземы.
— Плохо твоё дело, старик, — глухо произнёс я, убирая руку и пристально глядя ему в глаза.
Пришлось срочно подбирать термины, понятные его первобытному разуму.
— Великий Предок шепчет мне, что духи хвори всегда селятся в груди тех, кто долгие зимы дышит едким дымом от сырых дров, кто промокает под ледяными дождями или спит на сырых шкурах и холодном камне.
Тебя нужно срочно лечить, Барк. Иначе ты безвозвратно уйдёшь за великую черту гораздо раньше, чем успеешь передать нам с Велом хотя бы малую часть своей мудрости.
Барк мгновенно насупился, его седые кустистые брови сердито сошлись на переносице.
— С тобой… с тобой снова говорили духи предков? — тихо, едва различимым шёпотом спросил он, испуганно покосившись в сторону замерших у входа Нэры и Вела.
Я лишь неопределенно пожал плечами, сохраняя на лице маску загадочной отрешённости:
— А теперь ложись обратно, тебе нужен покой.
Я аккуратно, но настойчиво перехватил его за худые плечи и помог бережно опустить спину на ложе.
— Тебе нельзя сейчас ходить, береги остатки сил.
Старик вдруг слабо, как-то совсем по-детски улыбнулся уголками потрескавшихся губ:
— Мне уже ничего не нужно, То-Рек… Моё лето отпело, время пришло. Мой первый крик раздался под этими самыми сводами. В этой пещере я родился, здесь же мне суждено и закрыть глаза. Это правильный путь. Я вернулся домой.
«Ну да, конечно, — подумал я, раздражённо раздувая ноздри. — Пройдут целые тысячелетия, сменится десяток цивилизаций, а психология упрямых стариков не изменится ни на йоту».
  
Я слишком хорошо помнил этот фатализм: «Я на этой земле родился, сынок, здесь мне и помирать пора». Слышал эти речи от десятков престарелых пациентов, да и моя собственная упрямая мать под конец жизни твердила ровно то же самое.
Видимо, этот архетипический паттерн заложен в нас на каком-то глубинном, эволюционном уровне, зашит в подкорку с испокон веков. С этих самых, сука, каменных веков!