То-Рек. Новая жизнь (СИ)

  
То-Рек. Новая жизнь
   
Глава 1
 
Денёк на работе выдался адский.
С утра, как обычно, стояла тишина. В нашей глуши бывают дни, когда в амбулаторию вообще никто не заглядывает, так что я даже успел вздремнуть. Грешным делом думал: закроюсь часа в четыре и спокойно укачу домой. Но у вселенной на этот счёт имелись свои соображения.
  
После обеда Глухово словно поразила коллективная порча — лечь костьми решила вся деревня разом.
Первыми приковыляли три соседки со своими старческими обострениями. Только я рассовал их по кушеткам и расставил капельницы, как на дровяной тележке привезли бабу Нюру.
Поскользнулась в курятнике — и привет, перелом шейки бедра. Хорошо хоть соседка услышала, как та кричит. Обезболил, наложил фиксацию, кое-как дозвонился до райцентра. Скорую-то вызвонил, но добираться ей до нас часа четыре минимум, если по дороге где-нибудь в грязи не увязнет.
Следом, новая беда. Привели внука Фёдоровны, пацана лет двенадцати, приехавшего на каникулы. Острый живот, температура под сорок, классический аппендицит. Пришлось снова экстренно связываться с району и переоформлять вызов уже на двоих.
Ближе к вечеру на порог амбулатории на четвереньках выполз местный алкоголик дядя Миша. Панкреатит скрутил его так, что мужик только хрипел. Поставил капельницу, откачал. В общем, когда скорая всё-таки доехала, я грузил в неё сразу троих «тяжёлых».
Водитель скорой, уставший, небритый мужик, в недоумении почесал подбородок и хмуро осмотрел мой импровизированный эвакуационный пункт:
— У вас тут что, эпидемия локальная? — буркнул он, сплёвывая на землю.
Его можно было понять. За последние полгода из Глухова ни одного вызова в райцентр не поступало, а тут — оптовый заезд.
— Нет, — я устало отмахнулся, утирая пот со лба. — День просто такой. Магнитные бури, парад планет. Или Юпитер к Венере зашёл, не иначе.
Приехавший фельдшер долго возмущался, что «уазик» не резиновый и свободных мест на всех нет. И вообще, раз в нашей дыре позволили открыть амбулаторию, то к ней должны были и карету скорой приписать, в комплекте с водителем. Мол, по закону так положено.
Я и сам знал, что положено. И машина у нас числилась, и водила свой имелся. Но ключевое слово здесь было — «числилась».
На его трёп о бардаке и властях я не обращал внимания. Главным для меня было, чтобы он забрал пациентов. И он забрал. А свою колымагу мы дочиним. Как только Иван Николаевич — наш слесарь-механик и по совместительству мой шофёр, из запоя выйдет, так сразу и займемся…
Когда скорая наконец зашуршала шинами по гравию, я выдохнул с облегчением. Всё, закрываюсь. Но стоило запереть замок, как на крыльцо примчался запыхавшийся Матвей, муж Фёдоровны. Оказалось, пожилая женщина так перенервничала из-за аппендицита у внука, что её саму накрыло давлением.
Плюнув на всё, я пересел из инвалидного кресла на трёхколёсный скутер с ручным управлением и погнал к Флоровым.
Домой я собрался уезжать только в густых сумерках, чувствуя себя выжатым как лимон. Нажал кнопку стартера, и в этот момент телефон в кармане куртки требовательно зажужжал.
На экране светилось короткое: «Мама».
— Да, мам, — я прижал трубку плечом к уху, прогревая мотор. — Я ещё у Флоровых, с Фёдоровной возился. За внука перепугалась, пришлось сбивать криз. Грей борщ, я уже выезжаю.
— Ты меня сейчас послушай, Егор, и не перебивай, — раздался в динамике её голос, взволнованный, непривычно дрожащий. — Ни во что не ввязывайся. Езжай прямо домой. Слышишь? Никуда не сворачивай по дороге. Это очень важно.
Я невольно заглушил двигатель. В груди шевельнулся нехороший холодок. Мать всегда говорила таким тоном, когда её накрывало предчувствие.
В Глухове в былые, многолюдные времена её звали по-разному: знахаркой, гадалкой, а злые языки за глаза и вовсе величали ведьмой. Сейчас, когда в деревне остались доживать одни старики, к ней относились с боязливым почтением. Ошибалась она редко.
— Мам, день сегодня и правда тяжёлый, — мягко сказал я, пытаясь сбить её панику. — Я услышал тебя. Всё, еду без остановок. Приеду, поговорим.
— Знаю, Егорушка. Знаю… — в трубке послышался её тяжёлый, прерывистый вздох. — День сегодня страшный. Жнец за данью пришёл. До полуночи времени всего ничего, а все живы, кого он наметил… Езжай домой, сынок. Ты сегодня и так много сделал. Хватит с тебя.
— Ма, ты о чём вообще? — нахмурился я, крепче сжимая руль скутера.
— Дома расскажу. А пока просто послушай мать и не вздумай геройствовать. Не надо, Егор.
— Мам…
— Я серьёзно! — отрезала она, и в её голосе звякнуло железо. — Домой. И никуда больше.
Я шумно вздохнул. Когда она включала этот тон, спорить становилось бесполезно. Даже покойный отец с его стальным характером офицера пасовал перед ней в такие минуты.
В трубке повисло тяжёлое молчание. Я уже открыл было рот, чтобы перевести всё в шутку. Но мать заговорила снова. Тихо, почти шёпотом. И от этого шёпота у меня поползли мурашки по спине:
— Ты весь в отца. Один в один. Ему я тоже тогда говорила: «Не лезь, останься». А он полез. И где теперь твой отец?
Я промолчал, до боли сжав резиновые грипсы руля.
— Погиб, — сама же ответила она, и я услышал, как у неё перехватило горло. — Геройски погиб. А нам с тобой от этого геройства — одно горе на двоих. Ты без отца вырос, я — без мужа осталась.
— Мам, — прервал я тишину, стараясь говорить максимально спокойно и даже весело. — Ну ты же меня знаешь. Что со мной сделается в нашей глухомани? Я ведь ведьмин сын, в конце концов. Меня никакая зараза не возьмёт.
Да, этим прозвищем меня дразнили с самого детства. Сколько чужих носов я переломал в школьные годы за «ведьмака» и «ведьмина сына». Не сосчитать. Потом перерос. А когда пошёл служить, и вовсе сделал это своим официальным позывным.
Только от ведьмачьего арсенала у меня было лишь одно — феноменальная интуиция. То самое «жопное чутьё», которое в бытность мою спасателем не раз вытаскивало из петли и меня, и моих ребят.
Инвалидом-колясочником я ведь был не всегда. Только последние пять лет.
До этого, врач экстремальной медицины, больше десяти лет в спецотряде МЧС. Горячие точки, зоны землетрясений, пожары, цунами…
В последней командировке под завалами меня и прихлопнуло целой железобетонной секцией. Семерых вытащил, а сам выскочить не успел. То, что вообще выжил с таким разрывом позвоночника — все врачи в один голос назвали чудом.
Мать тогда, перед той сменой, тоже звонила. Умоляла не ходить. Я не послушал.
Теперь вот доживал свой век здесь, в Глухове. Местные знахарке, конечно, доверяли, но дипломированному доктору с реанимационным опытом обрадовались до слёз. По старым связям в министерстве я кое-как выбил лицензию на амбулаторию, притащил списанное, но рабочее оборудование.
Меня всегда тянуло спасать людей. Это, видимо, материнская наследственность. А вот неистребимая тяга к риску и приключениям, это уже привет от бати. Хотя со вторым, учитывая мои неподвижные ноги, было покончено навсегда.
— Вот это меня в тебе и пугает, — тихо отозвалась мать в трубку. — У тебя страха нет. Совсем. Как у него.
— Батя на войне погиб, мам. А я в Глухове. Тут чтобы убиться, нужно очень сильно постараться.
— Егор…
— Всё, мамуль, закрываем тему. Грей борщ, я голодный как волк. Скоро буду.
— Сынок… Я люблю тебя. Будь осторожен, — её голос прозвучал так горько, будто она со мной прощалась.
Она знала меня как облупленного: случись где беда, я мимо не пройду. Хвалёная совесть и офицерская честь не позволят.
  
Отец при жизни любил повторять, хлопая меня по плечу: «Мужик ты, Егор, или тряпка? Раз можешь помочь — помогай».
— Буду, мам. Всё, отбой.
Я сбросил вызов, засунул телефон в глубокий карман куртки, крутанул рукоять газа и выкатил со двора Флоровых.
На улице уже окончательно стемнело. Над лесом выползала луна — огромная, налитая душным, багровым цветом. Кровавое полнолуние. Астрономическая редкость, но для матери — зловещее знамение.