Сильные
– Ты!
Гром грянул над аласом.
– Ты голодна? Ешь!
Изогнувшись, чудовище вонзило ядовитые жвала в собственное брюхо. Мотнуло башкой, принялось с неистовством рвать свою плоть, утоляя голод. Когда наземь вывалилась склизкая требуха, меня чуть не стошнило. К счастью, тварь, содрогаясь в агонии, провалилась обратно во чрево былого горба. Над дырой, поглотившей самоедку, взвилось облако вонючего, хуже выгребных ям Кынкыйатты [70], дыма.
Сарын-тойон отвернулся. Забормотал:
– Не то!.. опять не то… Где ты?
Ударил кулаком в ладонь:
– Где?! Найду! Из-под земли достану…
Огорчается, понял я. Тянул Уота, вытянул кусачую заразу. Любой бы огорчился!
– Дядя Сарын! Уймись!
– Найду!
– Так тебе Уота не достать!
– Достану! Кто здесь?!
– Это я, Юрюн Уолан. Помнишь меня!
– Юрюн?
Ох, и не понравился мне этот вопрос!
– Ну да! Дядя Сарын, ты себя не казни! Ты не виноват!
– Виноват!
– Я Жаворонка вытащу! И Зайчика! Ты только…
– Виноват! – меня обдало смрадным ветром, несущим вонь падали. – Я виноват! Все виноваты! И я, и ты…
Ага, теперь я виноватый. Хорошенькое начало!
– Ты бы усох, а? Усыхай и потолкуем! На дудке мне сыграешь…
– На дудке? Можно и на дудке. Юрюн, значит?
– Да!
– Покажись, дружок! Чего прячешься?
Ну, я и показался. Зря, конечно.
– Татат-халахай [71]!
Дядя Сарын крутанулся волчком. Седые космы мотнулись, упали ему на глаза. Это меня и спасло. Ну, еще то, что я был усохший. Спасло, да не помиловало. Там, за космами, горела пара вогнутых плошек с чернющей смолой на дне. Меня едва не всосало в их гибельный омут. Тело утратило волю, размякло – студень, реденький балхай, подзастывший на холодке. Между ушами закопошились скользкие черви. Взгляд Сарын-тойона тянул мои ду́ши, ремнями мотал на локоть – все три, сколько есть. Лишь завеса спутанных волос мешала втянуть Юрюна Уолана целиком, без остатка.
Первый Человек в раздражении махнул рукой, убирая волосы с лица – и я, собрав остатки сил, упал на спину, откатился за чудесный, лучший в мире валун. Вот, лежу, трясусь, стучу коленками. Был Юрюн, стали пальцы тети Сабии. За шиворот текут ручьи пота, а валун, бедняга, плавится вершиной, исходит зыбким маревом.
– Ну что же ты, дружок? Иди дудку слушать…
Ага, разогнался! Засунь свою дудку знаешь куда?! И, главное, голос такой доверительный, ласковый. Жуть! Лучше б рычал или ругался! Очень хотелось обложить дядю Сарына грязной бранью, но я смолчал. Надо держать язык за зубами, а ушки на макушке. Вон, шаги. Тяжкие, гулкие. Я отполз вбок, обогнул валун. Тишина. Остановился? Куда он сейчас смотрит?
– Эй, дружок! Э-ге-гей!
То место, где я лежал раньше, оживает. На полтора локтя вверх выстреливают острые жесткие стебли. Костенеют, сохнут, желтеют. Рассыпаются мелкой трухой. Ее подхватывает ветер, уносит прочь. Это было, было! В детстве, на небесах! Я помню: лес встает на дыбы. Руки-стволы, пальцы-ветки, пасть-бурелом. Почки набухают на сухих ветках. Зелень листьев жухнет, скукоживается. Земля идет трещинами. Ручей – кипяток…
Река!
Я обернулся к реке. Так и есть! Серый, подтаявший лед – в изломах трещин. На стремнине реки он громоздится торосами в два человеческих роста высотой. Вокруг торосов зияют полыньи. Жарко бурлит вода, к небу возносятся столбы пара – прямей стволов лиственниц.
Дома, в нашем небесном улусе, беду остановила Умсур – удаганским волшебным кыраром. А мне что делать? Я не шаман, и бубна у меня нет. Вытянуть руку, как Умсур? Приказать: «Стой! Назад!» Приказать-то я могу. Отчего ж не приказать?
Только кто послушается?
– Где ты? В прятки решил поиграть, ворюга?
Ну вот, теперь я ворюга. Дядя Сарын забыл, за кем охотится. Я, значит, и Зайчика украл, и Жаворонка, и вообще я Уот Усутаакы, Огненный Изверг. Убьет он меня, клянусь. Узлом завяжет, наизнанку вывернет. Ладно, помирать, так с музыкой. Эй, дудка! Шибче дуди! Прыгнул я через валун – загляденье! Кэр-буу! И на спину Сарын-тойону – плюх! Правой рукой горло обхватил, левой затылок примял. Он с ног – брык, я сверху. Лежу, давлю. Тычу Первого Человека, праотца племен, мордой в землю. Удовольствие – каюсь! – получаю. Держу, не отпускаю. И дядю Сарына не отпускаю, и Юрюна-боотура. Этого балбеса только отпусти! Свернет он дяде Сарыну шею и не заметит.
– Тихо! Не рыпайся!
А они рыпаются. Ох, и рыпаются!
Лопатки – дыбом. Чьи лопатки? Уперлись мне в ребра. Комки тугих мышц – ходуном. Чьи мышцы? Рев утробный, аж в животе гудит. В чьем животе? В его животе ревет. В моем гудит. Нет, держу. Поди, отдери! Ворочаешься? Встать хочешь? Голову вызволить? Глянуть на своего милого дружка?! На ворюгу?! Держу, давлю. Давлю, держу. Кажется, боотур. Точно, боотур. Назад! Усохни! Пячусь, отступаю. Держу, не отпускаю. Молодец я! Слабак! Жаль, никто не видит. Хорошо, что дядя Сарын не видит.
– Очнись! Усохни!
Кому я кричу? Ему? Себе?!
– Ты не виноват! Не виноват!
Скачу на диком жеребце. Несет. Вот-вот сбросит.
– Я их верну! Усохни, а? Усыхай, балбес!
Дергает. Подкидывает. Нет, дудки. У нас тоже дудки есть.
– Ты ни при чем! Тетя Сабия тебя любит! Я тебя люблю!
Гоп-гоп! Язык прикусил. Получилось: «убью». Ничего, сойдет.
– Мы тебя все любим! Усыхай, старый пень!
Обмяк. Ткнулся носом в грязь.
– Ни-при-чем! Ни-при-чем!
Хрипит загнанной лошадью.
– Я верну их! Ты верни себя, а я – их!
И-и-их! Что это с землей? Вокруг Сарынова лица – дым-дымина. Земля оседает, горит, спекается. Чаша! Он лежит лицом в чаше. Дно черное, стенки черные. Блестят. Мое отражение кривляется. Корчит рожи. Зеркало? Зеркало Козырева?! Надо ослабить хватку.
– Дядя Сарын?
Ты хоть голову приподними, бедолага. Отдышись. Так, хорошо. В глянце – твои черты. Нос, рот, лоб. Твои глаза, Сарын-тойон. Открытые глаза. Две бездны Елю-Чёркёчёх. Вижу. Вижу. Я – тебя. Ты – меня. Пью из чаши полной мерой.
– Возвращайся, ладно?
И упала темнота.
3. Успеешь еще запачкаться
– Ну, ты и дружок! Ох, и дружок…
– Усыхай, дядя Сарын…
– Еще усыхать? Обойдешься!
Тьма блекла, серела. Подергивалась рябью, как гладь озера под дождем. Разошлась клочьями, истаяла. Я заморгал, щурясь от яркого света. На самом деле свет был неярким, просто я смотрел на солнце. Багровое, сердитое, оно клонилось к закату, ободрав бок о лиловые вершины гор. Рядом с солнцем торчал мрачный утес, похожий на человека. Утес шевельнулся, я откатился в сторону, вскочил на ноги – откуда и силы взялись!
– Угомонись! – велел утес. – Опять в драку собрался?
– Это я? Это я – угомонись?!
– Ты, дружок. Кто, если не ты?
– Сам угомонись!
– Я уже…
Глаза? Закрыты! Хвала всем богам, какие у нас есть!
– Зеркало, – буркнул я. – Ты меня зеркалом шарахнул.
И добавил, вспомнив маму:
– Зеркалом Козырева.
– Умник, – дядя Сарын скривился. Казалось, я сунул ему в рот кислющую ягоду и заставил разжевать. – Шарахнуло его! Тебя краем зацепило. Краешком, на излете. Вот меня таки да, шарахнуло! Сам себя приложил. Ну и ты, дружок, помог. Куда ж без тебя?
Кряхтя, он опустился на землю – там, где стоял. Ноги плохо держали Сарын-тойона. Я почесал в затылке и уселся напротив. Вот, сидим. Молчим. Дуемся друг на дружку.
– Ты бы встал с земли, а? – я не выдержал первым. – Простудишься!
– Зато остыну.
– Пошли в дом. Тебя тетя Сабия ждет.
– Дождалась.
Нет, это не дядя Сарын. Это тетя Сабия. Я и не заметил, как она подошла. Вместе с ней пришел Мотылек. Встал надо мной, лизнул в ухо – щекотно! Я заулыбался, похлопал Мотылька по морде. Чудесный у меня конь! Почуял, что хозяину досталось, явился на подмогу. Настоящий друг!