Сильные
С утра Нюргун выглядел хуже, чем вчера. Лицо серое, шелушится, будто пылью битое. Руки тряслись: мелко, по-старчески. Он надолго замирал, уставившись в одну точку. Когда его отпускало, брат часто-часто моргал и искал меня виноватым взглядом: «Звал, да? Я не откликнулся?» Хорошо хоть, до ветру попросился. Я отнес его облегчиться – нужник размещался в доме, как у нас. Раздел, подержал, обмыл, снова одел…
Это уже начало входить у меня в привычку.
«Скорее!» – колотилось сердце в груди. «Скорее!» – стучала кровь в висках. Время выгорало сухостоем в лесном пожаре. Сколько его осталось у Нюргуна? Горсточка? Две?! Надо ковать, а кузнец, как назло, куда-то запропастился.
Ну, побрел я искать.
Хрип, летевший из юрты, превратился в сухой кашель-горлодер. Я заглянул внутрь: на лежанке, на смятых шкурах, метался в бреду Эсех Харбыр. Голый мальчишка блестел от пота. Юрту насквозь пропитал тяжкий кислый дух. Обметанные губы пересохли, от них отслаивались белесые чешуйки. В трещинах проступала неприятного вида сукровица.
– Куо-Куо!
Да где ж ты ходишь, блудня? Или ты после вчерашнего не ходишь? Лежмя лежишь?! У изголовья стояла серебряная миска с водой. Я поднес ее к губам парня. Эсех дернулся, толкнул миску, пролил воду себе на грудь.
– Не бойся! Все хорошо…
Он вцепился в посудину обеими руками. Принялся жадно пить, не открывая глаз. Булькал, захлебывался, кашлял, но не остановился, пока не выхлебал все. Я отобрал у парня миску, и цепкие пальцы адьярая с неожиданной силой ухватили меня за грудки. Эсех привстал на ложе, обдал меня горячечным дыханием:
– Нет! Не кричал!
– Ты спи, во сне легчает…
– Я не кричал! – бедняга бредил. – Не кричал!..
Он снова зашелся в кашле, забрызгав меня липкой слюной. Пальцы разжались, и юный адьярай без сил рухнул на ложе. Да где же все? Бросили парня на произвол судьбы! За ним ведь уход нужен!
Я вынырнул из урасы, как из вонючего омута – и, не успев выпрямиться, ткнулся головой в живот мастера Кытая. Кузнец охнул и громко пустил ветры.
– Ой, простите! А я вас ищу…
Уши загорелись от вранья. Уж где-где, а найти в летней юрте кузнеца я точно не рассчитывал. И вот поди ж ты – нашел. Ну, или он меня.
– За мной иди, – велел кузнец. – Нюргуна ковать пора.
Мы направились к Кузне. Под сапогами хрустел черный песок. Почему я раньше не замечал этого хруста? Шаг, другой, и до меня дошло: лязг и грохот, сотрясавшие Кузню день и ночь, смолкли. Вот и стал слышен хруст песка. Сердцем овладела тревога, я едва удержался, чтоб не расшириться по-боотурски. Спеша избавиться от зловещей тишины, сломать ей хребет, я торопливо зачастил на ходу:
– Мастер Кытай, там Эсех. Худо ему, бредит.
– Бредит?
– Ага. Говорит, что не кричал. Может, прислать к нему кого?
– Он правду говорит.
– Какую правду?
– Он не кричал.
– Где? Когда?
– В Кузне, во время перековки.
– Не кричал? Совсем?!
– Зубами скрипел. Кряхтел, сипел, а молчал. В первый раз такое…
«Все кричат. Ну ладно же» – вспомнил я слова Эсеха. А мальчишка, оказывается, кремень. Гаденыш, а кремень.
– Старуха уже дочку погнала. Вычухается твой Эсех, не переживай. Сарын что-нибудь передавал? Ты своего к Сарыну возил, на показ?!
– Какого своего? Эсеха?!
– Нюргуна!
Арт-татай! Голова широкая, дырявая!
– Передавал! Вот!
Я извлек из-за пазухи бесформенный слиток меди и протянул кузнецу. Испорченные украшения Жаворонка, сплавленные воедино дядей Сарыном – кроме них, у меня больше ничего не было. Сейчас брови мастера Кытая поползут на лоб: «Издеваешься? Где пластинка?!» Что я ему отвечу? Куйте, мастер, Нюргуна наудачу, без подсказок Сарын-тойона…
– Вот ведь!
Кузнец вертел слиток в пальцах. Ощупывал, оглаживал, словно величайшую драгоценность в мире. Обнюхал, лизнул. Клянусь – лизнул! В бормотании кузнеца я слышал нетерпение, смешанное с восторгом. Он приходил во все большее возбуждение, которое – хочешь, не хочешь! – передалось и мне.
Скорее! Время горит!
В дверях Кузни, залихватски сбив шапку набок, подпирал косяк плечом Уот Усутаакы. Адьярай маялся от безделья. Он был не прочь с кем-нибудь поболтать, а лучше – выпить кумысу. На ловца и зверь бежит, читалось на его ухмыляющейся роже. Спеша опередить Уота, я выпалил первое, что пришло на ум:
– Ты почему еще здесь?
– Я? Здесь? Да, я здесь!
– А кто коня брату добывать будет?
– Кэр-буу! Коня?
Уот озадачился. Уот погрузился в размышления. Похоже, о своей прямой обязанности – привести новому боотуру подходящего скакуна – он забыл напрочь.
– Коня! Эсех встанет, спросит: «Где мой конь?» А ты что?
– А я что?
– А ты: «Нету!»
– А я: «Нету!» А, буйа-буйа-буйакам!
– Нехорошо выйдет, а?
– Хорошо!
– Нет, нехорошо. Не по-братски.
– Нехорошо, – согласился Уот. – Плохо.
Он сдвинул шапку на самый нос и поскреб затылок обеими пятернями. Казалось, он уже готов скакать за конем, но вдруг передумал. Беззаботно махнул ручищей:
– Успеется! Вместе поедем! С тобой!
– Со мной?
– Вместе веселей. Коней добудем! Самых лучших!
– Хорошо, вместе! Дай пройти…
– Зачем?
– Нюргуна ковать надо. Как за конями ехать, если Нюргун некованный?
Ф-фух, посторонился. Пропустил.
Время горело-сгорало. Мы неслись наперегонки с пожаром.
2. Я тут ни при чем, верно?
Где мой брат? Куда брата дели?! Кем подменили?!
Был оборванец, стал…
«Жених! – радостно возвестил знакомый голос. – Женишок! Боотур-удалец!» Я аж дернулся, как ужаленный. Нет, почудилось. После вчерашнего из-за каждого угла Куо-Куо лезет! Хотя врать не стану: и жених, и удалец. Взамен тряпья с чужого плеча Нюргун облачился в длинный, ниже колен, кафтан оленьей кожи. Вставки из куньего меха, соболья оторочка, цацки-висюльки. Загляденье! Ровдужные штаны превосходной выделки, с узором по швам. Под кафтаном угадывалась новенькая нижняя рубаха, а штаны уходили в теплые волчьи сапоги на двойной подошве.
– Старуха моя расщедрилась, – объявил кузнец.
– Мы у вас в долгу, мастер Кытай!
– Хватит болтать. В долгу они!..
– Я верну…
– Вернет он! Кати его в оружейную. Нет, я сам!
– Может, лучше я?
– Сам! Я сам!
Колеса громыхали по металлу. Пол ощутимо прогибался под нашей тяжестью и с гулким оханьем распрямлялся позади. В коридорах Кузни металось, билось в стены дробное эхо. Шуму – как от табуна в ущелье! Я едва не оглох. У входа в оружейную кузнец остановил каталку, зачем-то обождал, пока эхо смолкнет, и распахнул перед Нюргуном дверь.
– Дальше – твоя забота. Выбирай!
Нюргун обернулся. Глянул через плечо на меня: «Что выбирать?»
– Оружие, доспехи. Бери все, что понравится.
С уморительно серьезным видом брат кивнул: понял, мол. Скрежетнув колодками-толкачами, он заехал в оружейную. Кузнец потянулся затворить за Нюргуном дверь, но не утерпел, зыркнул в щель. Мальчишка, честное слово! Наверное, мастер Кытай услышал мои мысли, потому что решительно, будто врага, рванул дверь на себя:
– Жди здесь.
Слово хозяина – закон. Меня кузнец, помнится, оставил в оружейной одного. Но я-то был здоровехонек! Вдруг Нюргуну помощь понадобится? В доспех облачиться – немалых трудов стоит…
Ждал я целую вечность. Время от времени за дверью грюкали колеса каталки. Что-то лязгало, брякало. Ухал, бубнил кузнец: отсюда ни словечка не разобрать! Ударил оглушительный грохот; пол заплясал под ногами. Я едва удержался, чтоб не вломиться к ним, балбесам. Ладно, буду нужен – позовут. Должно быть, Нюргун уронил стойку со щитами или с лавки от восторга сверзился. Нет, не сверзился. Вот, и дверь нараспашку, и Нюргун сидит на лавке сиднем: кафтан, штаны, сапоги.
Ни доспеха, ни шлема, ни захудалого копьишка. Хоть бы лук взял, балда!
– Арт-татай! – выдохнул я.
– Он так решил, – отрезал мастер Кытай. Суровый вид кузнеца разом обрубил все мое желание вразумить Нюргуна. – Иди за нами! Поможешь его держать. Боюсь, подмастерья не справятся.