Сильные

Отхожее место? Нет, просто выход.
Из дома я вылетел, будто за мной рой пчел гнался. Отбежал за сарай, штаны стянул – оказалось, я в штанах и рубахе спал, не голышом. Стою, журчу. Долго-долго. Ф-фух! Сразу и в животе полегчало, и в голове прояснилось. Ночь вздыхает, перекликается совиными голосами. Ветерок меня обдувает. Небо звездами усыпано, будто речной берег галькой. Босые пятки роса холодит. Хорошо! Выбрался из-за сарая, стою у коновязи, дышу полной грудью. Никогда больше не буду кумыс пить!
– Эй, Юрюн Уолан! Кумыса хочешь?
Я аж подпрыгнул.
– Нет! Не хочу!!! Эй, кто здесь?
– Это я, Уот. Сюда смотри, кэр-буу!
Сверху ухает филин. Уот так смеется. Звездное небо заслоняет переплетение ветвей. Настоящий бурелом, только не на земле, а в воздухе. Это Уотов арангас: пришел за хозяином и встал у Сарын-тойона во дворе. На помосте сидит Уот Усутаакы, Огненный Изверг. Ухмыляется во всю пасть, только зубы блестят.
– Полезай ко мне!
– Зачем?
– Кумыс пить! Одному скучно.
Вот ведь влип! Откажешься – он, того и гляди, обидится. Драться полезет. Нет у меня сейчас никаких сил драться. И желания нет. И не справлюсь я с ним, если честно. Вырасту – справлюсь, а сейчас я маленький. Сильный, но маленький.
– Спасибо, уважаемый Уот…
– Просто Уот! Тут все свои, парень.
– А вода у тебя есть?
– Вода? Есть. И мясо есть! У Уота все есть!
– Воды дашь?
– Тебе вода, мне кумыс! – филин опять ухнул. – Залезай! Гостем будешь!
Ну, я и полез. Куда теперь деваться?
Арангас, пока я на него карабкался, вел себя смирно. Дерево как дерево: брусья, жерди, доски. Где гладкие, где шершавые, не оструганные. Сучки тут и там торчат. Ну вот, занозу загнал…
– Пей!
Сладкая вода. Вкусная.
– Тебя что, дома не поят?
– Почему? – удивился я. – У нас воды полным-полно.
– Я про кумыс. Хлипкий ты…
Из гордости я хотел затребовать кумыса, и немедленно. Десять, сто, тыщу бурдюков! Впрочем, при одной мысли об этом подвиге меня так затошнило, что вся гордость едва не выплеснулась на двор.
– Поят, – соврал я. – Мой папа по кумысу мастер.
– Мастер?
– Мастер.
– Честно?
– Честно.
– Папка, – Уот зажмурился, стал похож на сытую рысь. Облизнулся длинным сине-зеленым, раздвоенным на конце языком: – Знаешь, какой у меня папка? Самый лучший! Земляное Пузо! Рот у него на темени. Глаза – на висках. Хвост – острога. Видал?
– Видал, – кивнул я.
И сразу поправился:
– В смысле, не видал. Слыхал.
– От кого?
– От тебя. Только что.
– Болеет папка, – внезапно огорчился Уот. – Опухоль у него в глотке. Вот такенная, с кулак!
Он показал кулак. Судя по размерам, опухоль была скверная.
– Я ему говорю: давай вырву. Суну руку в пасть и вырву! А он меня по шее… Знаешь, как он по шее? Лучше всех! И спать ложится. Спит всё время, не добудишься. На рогатину одна надежда…
– Рогатину?!
– Ага! Берешь рогатину в семь саженей. И под ребра: кэр-буу! Раз, и под ребра! Он как завопит! Как вскинется! А я бежать! Хыы-хыык! Гыы-гыык! Потеха! А он мамку лупит… А-а, буйа-буйа-буйакам!
Мне показалось, что историю с рогатиной Уот рассказывает не в первый раз.
– Ты своего будишь? – Уот наклонился ко мне. В единственном глазу адьярая горело сочувствие. – Ты его буди, ладно? Дядя Сарын говорит, родителей чаще будить надо. У тебя есть рогатина? Хочешь, подарю? Знаешь, как твой папка обрадуется?
Я очень живо представил себе эту картину. Папа на веранде, пьет кумыс. Ноги на перилах, укутаны дохой. И тут я с рогатиной.
– Вряд ли, – сказал я. – Вряд ли он обрадуется.
– Обрадуется, – заверил меня Уот. – Схватит колотушку и за тобой: буо-буо! Если догонит, еще больше обрадуется. Он у тебя болеет?
– Нет.
Я испытывал странную неловкость. Уотов отец болеет, мой – нет, и я же почему-то виноват.
– У меня и мамка болеет, – вздохнул адьярай. – Печёнка у нее. Что ни съест – тоще́й занозы. Я ей говорю, мамке-то…
– Давай вырву, – сдуру болтанул я.
– Ну! Откуда знаешь? А ты умный, всё на лету хватаешь. Говорю: давай вырву, пусть новая отрастет! Нет, не дает. Ругается: тебе бы только рвать! Тимиру, старшему, дает, а мне – ни в какую…
 
– Тимир? Это твой брат?
– Ну!
– Он кузнец [30]?
– Ну! Самый лучший кузнец!
– Твоя мама дает ему рвать печёнку?!
– Почему печёнку? – изумился Уот. – Зубы он ей рвет! Он всем нам рвёт, если гнилые. У него пальцы – во! Клещи! Хвать, круть…
Адьярай ухватил в воздухе зуб-невидимку, покрутил и дернул.
– Нравится?
– Ага…
Я подумал, что ни за что не позволил бы самому лучшему Тимиру рвать мне зубы. Лучше всю жизнь кашу есть.
– Вот! – Уот распахнул пасть. Левый клык адьярая, а также коренные зубы рядом покрывала бурая короста ржавчины. – Тимир нам и новые вставляет. Сам кует, сам вставляет. Знаешь, как он вставляет? Лучше всех! Только дорого очень…
– Дорого?
– А ты думал, он нам даром вставляет?
– Вы же братья!
– Братья! Любимые братья! С кого и возьмешь, если не с брата…
– С меня Мюльдюн ничего не берет…
– Значит, не любит! – уверенно заявил Уот. – Наш Тимир всех в семье любит. Папу, маму, меня – очень! А пуще всех – нашего старшего среднего. Он ему и верхние зубы вставил, и нижние, и в три ряда…
– Кому вставил?
– Старшему среднему. Алып Хара – слыхал? Он, знаешь, какой?
– Самый лучший? – предположил я.
– Точно! Говорю же, умный ты. Алып Хара у нас красавец. Головы – три! Ног – шесть! Рук – шесть! Долбежки, колотушки! И все вихрем крутятся, и руки, и ноги… Девки без ума! Дуреют прямо, девки-то…
– Шесть ног? Зачем?
– Как зачем? Две – подпорки. Две – с копытами! Две – багры! Понял?
Я на всякий случай кивнул.
– Хорошие они, – признался Уот. Единственный глаз его заблестел слезой. – Все хорошие. И мамка с папкой, и Тимир с Алыпом. И сестричка, девка-визгунья [31]. Семья! Лучше нашей семьи век ищи – не сыщешь. Понял?
Вот тут меня и заело.
– Сыщешь, – сказал я. – У меня брат знаешь какой?
– Какой? – заинтересовался адьярай.
– Самый сильный, вот какой!
– Мюльдюн, что ли?
В голосе Уота звучало откровенное презрение.
– Почему Мюльдюн? – я улыбнулся. – Нюргун! Самый лучший [32]!
Позже, став взрослым, я часто размышлял: почему я решил спрятаться именно за Нюргуна? За брата, которого никогда не видел? В чьем существовании был уверен не до конца?! В конце концов, проще было бы обидеться за Мюльдюна. Вступить с Уотом в спор, доказать, что Мюльдюн-бёгё никак не хуже зубодера Тимира или Алыпа-шестиножки. Почему Нюргун? Объяснение мне дал дядя Сарын, которому я признался в ночной беседе с Уотом Усутаакы. То, что известно, сказал он, всегда слабее того, что неизвестно. Бледнее, ущербней, проще. Неизвестность – вот единственная настоящая сила. Она кого хочешь в дугу согнет. Поэтому сказители не рассказывают слушателям все, что знают. Многозначительный намек – оружие, бьющее без промаха. Понял, дружок? Я ответил, что понял – и, кажется, соврал.
Мы проговорили с адьяраем до утра. Нюргун в моем изложении сотрясал землю и раскалывал небеса. Исчезновение из колыбели я обставил, как героический побег младенца-великана. А что? Обычное дело. Не из юрты ведь бежим, из Бездны Смерти! Уот ухал, охал, цокал языком. Ну да, сказал он, когда я объяснил, что не знаю, где сейчас Нюргун. Ну да, ты еще маленький. Станут тебе докладывать, кэр-буу!
Я и представить не мог, чем обернется мой рассказ в будущем.
– Ты мне нравишься, – сказал Уот, когда я уже собрался лезть вниз с арангаса. – Ты хороший. Ты хороший. Ты очень хороший. А знаешь, почему ты хороший?