Сильные

– Нет, – сказал Нюргун. – Люблю.
Он сжал дыру обеими руками. Я видел, что это так, и это не так. Мой брат сжимал дыру не руками – собой, всем, что у него есть, что осталось про запас. Дыра уменьшилась, с неохотой отступила, притворившись сердцем; затаилась, дыша угольным туманом.
Женщину притянуло к Нюргуну, как на аркане. Ноги боотурши едва поспевали за летящим вперед телом. Что было тому причиной? Мощь черной дыры? Боевая ярость Кыс Нюргун? Когда, крича так, что птицы замертво валились с небес, она с размаху врезалась в Нюргуна, мой брат скрипнул зубами, пошатнулся и сделался больше.
Да, еще больше.
С видимым усилием Кыс Нюргун отступила на шаг, взмахнула мечом. Без вреда для мужчины, а главное, без вреда для женщины, меч исчез в черной дыре, вырвался из пальцев хозяйки, просвистел над выжженными пустошами и сгинул за горизонтом событий. Вскрикнула мама; я вздрогнул, слыша, как она кричит и умолкает, зажав рот ладонью. Мокрые от пота волосы Нюргуна взметнулись темной волной, и Кыс Нюргун стала огромной, вровень с моим братом, но доспех кузнецовой дочери исчез, открыв взглядам обнаженную могучую плоть.
Дыра тащила всё, что подворачивалось, в свою ненасытную утробу; мой брат тащил всех, кто сражался с ним, в гигантскую всесокрушающую безоружность, туда, где исчезают лезвие и острие, и остается лишь сила против силы.
– Люблю, – Нюргун поднял голову. – Хватит.
– Ты! – задохнулась боотурша.
Ее кулак пришелся Нюргуну в рот. Лопнула, брызнула кровью нижняя губа. Нагая женщина била нагого мужчину, била без жалости и стеснения, так, словно они были единственными людьми во всем мире. Буду держать, обещал Нюргун. Черную дыру? Удары Куо-Куо, которую он бросил ради меня? Слово, данное нам? Женщина била, мужчина терпел.
Сколько, подумал я. Нюргун, сколько еще ты вытерпишь?
– Шесть, – сказала Умсур.
– Пять, – возразила мама. – Ты что, не видишь?
– Да, – согласилась Умсур. – Пять.
  
5. Поле для праздников (продолжение)
 
Я обернулся к ним:
– Что – шесть?! Кого – пять?!
– Месяцев. Посмотри на ее живот.
Я посмотрел. Кыс Нюргун как раз замахнулась для очередного удара. Ее движения утратили недавнюю быстроту: кулак двигался медленно, словно напоказ, но я глядел не на кулак. Живот! Живот боотурши выпирал бурдюком, полным кумыса. И клянусь, кто-то усердно подливал в бурдюк новую порцию кумыса: шипучего, пенистого свежачка.
Кулак угодил брату под ребра. Нюргун крякнул и вырос. Женщина охнула и выросла. Живот ее колыхнулся и вырос.
– Теперь шесть, – вздохнула мама.
– Она что?..
– Да, в тягости.
– От Нюргуна?!
– От кого же еще? Или ты тоже?..
– Нет! Нет!!!
– Ну, значит, точно от Нюргуна.
Следующий удар попал Нюргуну в грудь. На миг мне почудилось, что рука Куо-Куо провалилась в грудную клетку брата по локоть, нет, по плечо. Черная дыра с жадностью чавкнула, готовясь доесть остальное, но Нюргун повернулся к женщине боком, и алчное лже-сердце лишилось добычи.
– Семь.
Живот Куо-Куо выпятился еще больше, кожа на нем натянулась, как на шаманском бубне. Пупок утратил форму, сгладился, а там и вовсе вылез крохотным кулачком. Другой кулак, куда больше пупка, прилетел Нюргуну слева, в скулу. Хрустнули зубы, Нюргун сплюнул кровью, а Кыс Нюргун едва удержалась на ногах. Живот тянул ее вниз; сила, вложенная в удар – вперед и в сторону. Казалось, еще чуть-чуть, и женщину разорвет надвое без всякой черной дыры!
– Восемь.
– Ты готова?
– Да, мама.
– Ты?
– И я, – кивнула тетя Сабия.
«К чему?» – хотел спросить я. Нет, не спросил. Что тут спрашивать?
– Сарын, вели Баранчаю нагреть воды.
– Уже. Вбить кол в землю?
– Поздно, не успеем. Да и они не дадут.
Девятый удар тянулся нестерпимо долго. Время шалило, пространство издевалось; кулак женщины увяз в воздухе, и Кыс Нюргун выталкивала его, как телегу из грязи, всем телом. В итоге кулак лишь слабо ткнул Нюргуна в плечо. Так мальчишка бросает приятелю вызов: «Ну что же ты? Дерись! Или струсил?»
 
– Нет, – отозвался Нюргун. – Ты бей, ладно?
Этого Куо-Куо вынести не смогла. Крича от ярости, а вскоре и от боли, она упала на колени. Живот тянул вперед, боотурша уперлась руками в землю – и с трудом перевалилась на бок, а там и на спину. Под ней растеклась лужа, быстро впитываясь в землю.
– Началось, – отметила мама.
И завопила не хуже Кыс Нюргун, идущей в бой:
– Шевелитесь! Сабия, Умсур! Живо!
За женщинами по пятам следовал Баранчай, неся закопченный котел, над которым вился пар. Даже с ношей в руках блестящий слуга легко обогнал бы всех, но Баранчай старательно держался на пару шагов позади. Вряд ли он боялся расплескать горячую воду. Скорее знал, что к роженице первыми должны поспеть никак не люди-мужчины.
– Давайте! С этим временем она раньше родит, чем вы очухаетесь…
«Юрта! Юрта-невидимка! – с опозданием дошло до меня. Я вспомнил бой Нюргуна с Уотом, свои попытки ворваться к дерущимся. – Они же расшибутся…»
С разгона Умсур плюхнулась на коленки рядом с дико орущей Куо-Куо. Проехалась по грязи, вдрызг марая белое удаганское платье. Следом подоспели мама, тетя Сабия, Баранчай с котлом… Юрта? Невидимка? Путь был свободен. Один я стоял дурак дураком и тупо пялился на женщин, хлопочущих над роженицей.
Помочь? Чем? Как?!
– На!
Запыхавшаяся Айталын сунула мне в руки березовый кол, грубо обтесанный с одной стороны. Где и нашла? Молодец, сестренка! Мне вдруг померещилось, что Куо-Куо с Нюргуном отдалились от нас, кинулись прочь по выжженным пустошам… Ф-фух, чепуха! Они были на прежнем месте. Просто усохли, вот и мерещится, что они дальше.
Я ринулся к ним. Ткнул кол острием в землю, примерился кулаком: раз! два! три!
– Готово!
– Держится крепко?
– Ага!
– Поднимайте ее!
Куо-Куо подхватили в шесть рук. Помогли перебраться на оленьи шкуры – откуда и взялись?! – велели ухватиться руками за кол. Тетя Сабия села сзади, поддерживая боотуршу за спину, мама возилась там, куда я старался не смотреть.
– Тужься!
– Дыши! Дыши глубже!
– Я, наверное, никогда не рожу, – сказала мне Жаворонок. Лицо ее было белей снега. – Умру, а не рожу. Как только мамы нас рожали?
Прибежал мастер Кытай, гремя связкой черпаков:
– Вот! Вот! Не в горстях же воду таскать?
Черпаки женщины забрали, а самого кузнеца погнали в три шеи. Зайчик, сильно поумневший в последнее время, приволок целый ворох одеял – и удрал, не дожидаясь напоминания. С повитухами остался один Баранчай: то ли его не считали за человека-мужчину, то ли доверяли больше нашего.
Я мерил шагами поле для праздников. Уйти не решался: вдруг понадоблюсь? Подошел к Нюргуну: брат стоял голый, широко расставив могучие, перевитые жилами ноги. Как я мог забыть! Черное сердце пуще прежнего билось в его груди, а значит, битва продолжалась. Удары черного сердца изматывали Нюргуна стократ больше, чем удары кулака Кыс Нюргун.
Я скрипел зубами от бессилия. Почему так? Почему Нюргун вечно приходит ко мне на помощь, а я – нет? Вот он, я – рядом, не за тридевять земель! Живой, здоровый! И как прикажете мне, слабаку, удерживать чужую черную дыру в повиновении?
Подойдя ближе, я сел у его ног.
– Кустур первый меч сковал, – сказал я. – Представляешь? Умсур лягушку съела. Обернулась стерхом, клювом цапнула: ам! Сам видел, клянусь! Мотылек боком ходить выучился. Мне зимнюю шапку справили, новую. Ободрали волчью голову с ушами… Я в ней – сова совой!
Я сидел рядом с ним, на земле, как на скальном козырьке, и мне снова было десять лет, а может, двенадцать или четырнадцать. Он стоял рядом со мной, прямей лиственницы, навеки прикованный к столбу, беспощадной оси миров. Он держался из последних сил, а я рассказывал ему о сотне мелочей, тысяче пустяков, не зная, слышит он меня или нет. И пока я говорил о событиях и происшествиях, о том, из чего складывается жизнь, мой брат сжимал края черной дыры, надевал на сердце один стальной обруч за другим, не позволяя сердцу лопнуть.