Жить. Любить. Верить
Батальонные группы выдвигаются ночью – ползком, по-пластунски, по жесткой стерне скошенного обстрелами бурьяна, влажного от росы, хотя рассвет еще не близко. Вжимаясь в землю, осторожно ощупывая все перед собой – мало ли что может подстерегать на пустом, казалось бы, пространстве. Может, мина, может, колючка, может, торчащее лезвие осколка.
Сантиметр за сантиметром. Сто метров. Тысяча дециметров. Десять тысяч сантиметров. Каждый преодоленный метр – маленькая победа. Удача, сократившая проклятую стометровку на один процент. Но война не знает перерывов. И никакая удача не длится достаточно долго.
Вот луч прожектора – может, направленный одним из обладателей тепловизора, может, случайный – натыкается на одного из тех, кто, укрываясь тьмой, одолевает проклятые метры. Боец спешит отпрянуть, но – поздно. Опорник оживает.
Бой – всегда хаос. Ночной – вдвое, втрое, вдесятеро. Враг ведет огонь почти наугад, наши бойцы не отвечают: в неприцельной стрельбе нет смысла, боеприпаса на себе много не утащишь, сбережешь сейчас – пригодится потом, когда начнется штурм. Правда, там тоже можно будет разжиться: у врага боекомплект, в основном, тот же, что у нас.
Где-то рвутся ВОГи, взлетают и гаснут сигнальные ракеты, порой раздается слабый вскрик (ранили? убили?), тут же тонущий в какофонии перестрелки.
Оживает и арта противника, над полем зависают, медленно спускаясь на парашютах, осветительные снаряды. Ползущие бойцы то замирают, то, примерившись, стремительно перемещаются от света к тени. Кому-то удается, кто-то падает, сраженный пулей или осколками. Пушки нациков бьют вяло, экономят снаряды – будь тех вдоволь, перепахали бы все предполье, каждый квадратный сантиметр, на полметра вглубь. Боекомплект расходуется в разы, а то и на порядок быстрее, чем подвозится. И даже при самом щедром снабжении экономить приходится. Но вяло – это вовсе не затишье, стрельба не утихает ни на миг, бухают разрывы, летят осколки…
…Физрук, чуть морщась, тихонько подпевает старенькому плееру, что лежит на полке в подсобке спортзала. И поглаживает пустой свой рукав, и опять морщится. Будто хочет заплакать. Нет, не может быть, показалось…
…пули, как воробушки, плещутся в пыли – Митрия Горохова да сержанта Мохова эти вот воробушки взяли да нашли…
* * *06:00–07:45, солнце за левым плечом
Темнота постепенно сереет, рассеивается, каждый комок и травинка перед глазами выступают все четче, сзади и справа, на востоке, разгорается полоса – сперва узкая, багровая, она ширится, разрастается, в ней все меньше багрянца и все больше золота.
Точно как тогда, когда они с Ольгой, пробродив всю ночь, стояли обнявшись над Яузой, завороженные светлеющей темнотой, побелевшим, потом заалевшим горизонтом, потом разгорающимся в небе пламенем. Восход прекрасен всегда. И тогда был, и сейчас. Если чуть повернуть голову и скосить глаза, его даже увидеть можно. Только сейчас любоваться им некому. Не до него. Надо выжить. Надо преодолеть эти чертовы метры – сколько их там еще из сотни осталось? Половина или уже меньше? Но каждый следующий метр – тяжелее и опаснее: в рассветных сумерках движение заметить легче.
Он ползет, втискивая локти в колючую землю, подтягиваясь – и тут же замирая, застывая, превращая себя в часть этой земли: помоги, родная! Недалеко ведь осталось: цель вырисовывается впереди смутной темной массой, если не знать, то и не поймешь, что это, лишь мелькающие там и сям на поверхности громады вспышки выстрелов говорят: вот он, опорник. Торчит, как больной зуб. Больной зуб больного дракона. Ничего, дракоша, и тебя вылечат… Чтоб и думать забыл, как людей жрать…
Сколько осталось от стометровки?
Сколько стометровок отсюда до… до Яузы?
Справа кто-то почти неразличимый, на мгновение привстав на колено, выпускает из «Шмеля» гранату. И тут же откатывается в сторону. Зацепили? Нет, вжался в борозду – здесь ведь когда-то было поле.
Когда-то. Когда-то Вик видел такой же тубус у своего друга Димыча – вот точно пусковой контейнер «Шмеля», только поменьше. В тубусе Димыч таскал чертежи к дипломной работе в техникуме. Отличная была тема: топология расстановки вышек связи в складчатой местности. Опорник – не этот, а тот, что штурмовали недавно, – стоял на срезанном с одной стороны холме, а сбоку изгибался овражек, неглубокий, но по нему можно было, сделав небольшой крюк, зайти опорнику в бок. Складчатая местность, как она есть. Вот только здесь и сейчас, вот этот вот кусок ее разглажен так, что и борозда когдатошнего поля – укрытие. И это затрудняет задачу неимоверно. И отдаляет то время, когда на этих холмах и терриконах поднимутся совсем мирные вышки совсем мирной связи.
Четыре часа. Вон ту черную скрученную железяку он видел из лесополосы. Теперь она почти за спиной. Значит, половина пройдена. Того, кто справа палил из «Шмеля», не видно. Отстал? Или остался там, позади? И кто еще? Тьмы все меньше, видимость все лучше, опасность все выше. Но думать об этом нельзя. Есть только упрямое движение вперед. Толкнулся локтями… подтянулся… застыл… толкнулся… подтянулся… застыл. Совсем краем глаза зацепил справа такое же движение… Еще полметра. Пятьдесят сантиметров, даже простой шаг длиннее – а поди преодолей этот пустяк. Слева – короткий вскрик. Нет, не убит, ранен, откатился в такую же разглаженную ветрами и дождями борозду. Если чуть зацепило – справится, если посильнее – почти приговор: санитарам сюда не добраться. Разве что потом, когда проклятый опорник будет наконец взят.
Наши лупят из минометов по его переднему краю. Давайте, ребята, давайте, родные, нам туда прорываться, пусть хоть немного, но легче будет.
Еще полчаса. Еще час. Шестьдесят пять метров. Семьдесят. Вон та полукруглая кривая дура, что блестит поодаль, – уже совсем светло – ее тоже видно было с позиции, это уже совсем рядом. Семьдесят пять метров. Или даже семьдесят шесть. Вот только свет уже совсем дневной, и встречный огонь усиливается. Плюется огнем опорник, из-за него лупит невидимая и пока недосягаемая для наших арта. Земля пахнет железом и гарью. Воздух царапает горло, каждый вдох хрипит как последний. Пахнет… Много чем пахнет. Но ничем хорошим.
То и дело близкий разрыв швыряется комьями жесткой сухой земли с торчащими кусками стеблей, проволоки, черт знает чего еще. Неужели здесь когда-то опять будет расти хлеб? Вот здесь, на крови? Вик пока еще не ранен, но кровавый привкус во рту с каждым метром все отчетливее. И еще кислый, и… мерзость, в общем. Зато впереди уже отчетливо видны земляные пятна на грязно-сером бетоне. И темные жерла амбразур, из которых плюются смертью пулеметы. Арта лупит, не останавливаясь, осколки бьют по плечам и спине – но пока только на излете. Где-то глубоко в экипировке таится ладанка, он чувствует ее кожей – она ли бережет? Ангел-хранитель, спаси и сохрани, мне еще дело сделать надо! Делай, ободряет ангел-хранитель прямо внутри головы.
Это, конечно, гул канонады, от которого звенит уже не только в ушах, но и там, в черепе, но ведь должен же быть ангел-хранитель? Потому что дроны, чертовы дроны жужжат, и головы не поднять, чтобы разглядеть, где они, – да и что толку, даже если разглядишь?
Желто-коричневый горб опорника плюется смертью и растет, растет, растет…
Восемьдесят метров. Восемьдесят семь…
В переходе на «Арбатской» у щуплой белобрысой девчонки с гитарой – голосок слабенький, но пела душевно – в ухе болталась странная серьга из сплетенных восьмерки и семерки. Почему восемьдесят семь? Спросить он тогда постеснялся, но обрадовался ужасно: из его окна были видны гаражи, и на одном тоже значилось «87», почему-то решил, что это очень хорошая примета. Что ж, может, и так. Хорошая примета сейчас не помешала бы.
Вот наша арта сменила тональность – сместили точку прицела? Ну…
* * *07:45–09:14, штурм
Размочаленный обстрелами бруствер вражеского окопа возникает внезапно. Внизу пусто – наша арта обрабатывала вражеский передок все то время, что Вик полз свою стометровку. Нет, не только он, все, но сколько добрались до цели? Не он же один! Ведь добраться – это даже не полдела!