Жить. Любить. Верить

Сон? Съемки военного фильма?
И когда успела наступить ночь? Нет-нет, это не с глазами плохо и не контузия, это именно ночь, вон и звезды видны и луны кусочек, и облачко белое, очень заметное на почти черном небе.
Голова соображала не то чтобы плохо, она словно разучилась это делать. Наблюдательность – в учебке говорили, что он прирожденный разведчик, – никуда не делась, а вот собирать из разрозненных кусочков целостную картинку мозг как будто разучился. Но цепкий глаз – уже немало. Плюс звериные инстинкты – тоже из серии «прирожденный разведчик». Плюс намертво вбитые навыки. Так что пробирался Костя со всей осторожностью. Засаду размолотили знатно, но мало ли. Лучше перебдеть, чем не дойти. Пусть и не очень ясно, куда, собственно, он идет.
  
Плечо онемело, лицо и руки жгло, словно он в костер сунулся. И не только лицо и руки. И камуфляж уже не так чтобы камуфляж, драные почерневшие ошметки.
Чем наши накрыли бронегруппу? Явно не артой. Может, Тосочка поработала? Тоже вряд ли, после Тосочки от него самого только угольки бы остались, наверно, все-таки что-то обычное, фугасно-зажигательное.
Обрывки мыслей трепыхались, бессвязные и почерневшие, как остатки того, что несколько часов назад было хоть и потертым, но крепким и надежным камуфляжем. Боль – и от ожогов, и от простреленного плеча – тоже уплыла куда-то, отодвинулась. Осталось одно: брести, как черное привидение, неведомо куда. Опущенные стволы разбитых танков скрестились неким знаком: стой, дальше нельзя. Но больше идти было некуда, позади все полыхало, балка, где укропы прятали свою бронегруппу, превратилась в местный филиал геенны огненной.
Костя не знал, куда продвигается, – в принципе, он вообще не в состоянии был понять, что делает и зачем. Шел, припадая на правую ногу, куда глаза глядят.
Вправо? Влево? Вперед? Назад? Ночью все изменилось, как будто из одних декораций его перетащили в другие.
Где располага, из которой он утром выдвинулся?
Где та Панасова Пасика, которую разглядывал с вершины холма?
Да и где, собственно, тот холм, с которого он наблюдал?
От Панасовой Пасики сейчас осталось лишь по-детски милое название – и гигантское пепелище.
Штурмовая группа, для которой Костя разведывал «тропку», ударила по обороняющим село укропам с тыла – и приготовленная засада их не спасла, ничего от той засады не осталось. И от Пасики тоже. Сколько ни рисуй стрелочек, какие ни разрабатывай планы, боевое столкновение – это хаос. Взятое село тут же начинает обрабатывать вражеская арта, потом враг прет в контратаку, стремясь вернуть контроль над удобным укрепом…
Кладбище. Тихое, мирное сельское кладбище. Именно сюда пришлось отступить нашим из разбитого села.
Тут и атаковали их укровские морпехи – воистину, где Панасова Пасика, и где то море? – но безуспешно, всук окружили, согнав в центр кладбища, и методично добивали. Контратака укропов захлебнулась. И тогда вражеская арта ударила уже по кладбищу. Пушки детям не игрушки. И вообще не игрушки. И не пушки, а РСЗО. Наши успели отступить, а позади взлетали к небу вырванные с корнем кресты и могильные плиты, скромные памятники из котельного железа, какие частенько ставили вместо крестов во времена Союза, метались диковинными вспугнутыми птицами, разлетались исторгнутые из земли истлевшие гробы…
Споткнувшись о корявый каменный обломок, Костя чуть не упал. Белый фарфоровый медальон выделялся на темном граните ярко, словно подсвеченный изнутри, но женщина с гладко зачесанными волосами глядела с него сурово. Под портретом ставят цифры и прочерк между ними… Но их не было, могильная плита раскололась прямо по датам рождения и смерти.
Небо уже посерело, звезды, такие яркие недавно, потускнели.
– Тиха украинская ночь, прозрачно небо, звезды блещут… – неожиданно сам для себя прошептал Костя.
И удивился. Ночь, пусть и поблекшая, пусть и впустившая в себя первые капли предрассветных сумерек, и впрямь была на изумление тиха. Привычный осточертевший гул канонады – нет, не исчез, но – отодвинулся, что ли?
Если бы он поднялся на тот самый пригорок, а еще лучше – взлетел бы ввысь степным орлом или на худой конец филином, то понял бы: превращенная в пепелище Панасова Пасика осталась ничьей. Наши отступили на прежние позиции, но и нацики после захлебнувшейся контратаки откатились в тыл зализывать раны.
Ни нашим ни вашим. Серая зона.
Если бы.
И пригорок остался неведомо где, и уж тем более Костя не мог взлететь, озирая с высот обгоревшую землю.
Да он о том и не думал. И про угодивший под ноги осколок разбитого надгробья уже забыл. Это не имело значения. Властно заявила о себе вернувшаяся вдруг боль. И – жажда. Смертельная, немыслимая жажда. Фляга! Там еще половина должна оставаться!
Но фляги на бедре не было. Была кровь.
Все, что он мог, – это продолжать брести. Неведомо зачем, неведомо куда. Как зомби. Как заводная игрушка.
Бог весть, что попало под ногу – еще один осколок еще одного надгробия, покореженный крест или просто камень – но, споткнувшись, Костя не сумел удержать равновесия.
Упал.
И покатился куда-то вниз и вбок.
Не окоп, нет. И даже не развороченная могила. Воронка. Обычная, не особенно крупная воронка.
В другой момент, даже споткнувшись, даже покатившись вниз, он сгруппировался бы автоматически – но не сейчас. Так и рухнул бесформенным кулем.
И простреленное плечо, и обожженное тело, и окровавленная нога – все вспыхнуло болью.
Он застонал, скрипнув зубами и на мгновение зажмурившись.
Да, лишь на мгновение.
Ночь понемногу отступала, но на дне воронки еще клубилась тьма. И она зашевелилась.
* * *
Адреналин способен поднять полумертвого. Но и он не всесилен. В конце концов ресурсы организма просто заканчиваются.
И ты даже пальцем шевельнуть не в силах. В спину упираются какие-то обломки – может, доски вывернутого из земли гроба, может, обломки могильной плиты, но изменить странное положение полулежа-полусидя совершенно невозможно.
Ты ничего не можешь. Только смотреть. Смотреть, как из темноты поднимается…
ВРАГ!
Пожилой, почти старик, вэсэушная форма потертая, но нашивок, любимых тербатами и им подобными, немного – значит, регуляр. Нос торчит на вытянутом сухом лице, как птичий клюв, внешние углы глаз скошены вниз, делая лицо уныло-безнадежным. И рот такой же унылый, с такими же опущенными углами, и носогубные складки смотрятся ущельями. Падающие на лоб седые космы давно не стрижены и даже, кажется, не мыты. Весь облик не то что говорил – кричал: он, враг, старый, и всю жизнь не бумажки в кабинете перекладывал, а работал тяжело, до изнурения.
Когда вэсэушник усмехнулся – криво и непонятно, обнаружилось отсутствие половины зубов, да и оставшиеся выглядели как иллюстрация к слову «кариес» на сигаретной пачке. Костя мельком удивился и тут же удивился собственной способности удивляться: до того ли сейчас?
– Так-так, – покачал головой щербатый. – Хто тут у нас, чы нэ москалик?
Подошел ближе, присел на корточки – совсем рядом.
Костины пальцы слабо шевельнулись – пусть автомат и не стреляет, но пугануть им можно. Да и в качестве дубинки годится. Вот только руки – не годились. Слабая дрожь пальцев – все, на что он сейчас был способен.
 
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком,  купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.