Истинная (ЛП)

И я мысленно считал.
Три. Два. Один.
Она подняла на меня глаза. Поняла все сама.
— У них у всех двухцветные глаза, как у тебя.
— Помнишь ночь, когда ты сказала, что у меня красивые глаза? — Из груди вырвался горький смешок при воспоминании о ее словах. — Ну так вот, они сразу выдают во мне бывшего торчка. Восемь солнечных циклов назад я валялся точно так же, ходил под себя и даже не замечал этого.
  
Я тут же схватил последнюю нутри-сферу и отвернулся, не в силах вынести ее осуждения.
— Тот молодой ветусианец, который умер? Это я его убил, Кэти. Потому что был под кайфом, когда ставил диагноз. Меня судили, лишили лицензии и вышвырнули на улицу, и не осталось ничего, кроме этой гребаной навязчивой тяги к следующей дорожке. Адора подобрала меня. Накормила. Отмыла. Дала работу. Блядь…
Груз каждого неверного решения давил на грудь, покрывая поверхность сердца сетью трещин. Я никогда по-настоящему не избавлялся от своей зависимости. Всегда носил ее с собой в виде сине-зеленых глаз и зудящего шрама на запястье.
— Все, что я зарабатывал, я спускал на наркоту, — продолжал я. — Но Адора не осуждала, пока я держал себя в руках достаточно, чтобы заботиться о ее девочках. Те три вещи, с которыми ты не хочешь иметь ничего общего? Я и есть все эти три вещи, Кэти.
Я пнул гравий, и камешки покатились по лужам мочи, ударяясь о безучастные тела.
— Я — это наркотики. Я — криминал. И в каком-то смысле я — проституция, потому что… — Я с трудом выдохнул стыд, въевшийся в легкие. — У меня не было проблем с тем, чтобы обрюхатить джал’зарок в брачный сезон, если передо мной махали дозой.
Все вокруг закружилось, шрам на руке невыносимо зазудел. Сколько ни чеши, он всегда требовал еще, еще, еще.
— Вот почему ты так разозлился на меня в тот день, — тихо произнесла она. — Когда мы говорили про «Брот Аднак».
Я не оборачивался.
Не мог смотреть ей в лицо.
— Я не на тебя разозлился. На себя, — огрызнулся я. — Как только объявили о Гарнизоне Земля, я лег в рехаб. Сделал из себя новую, улучшенную версию, Мелека 2.0, готового стать лучшим мужчиной, какого только может пожелать женщина. Но нас, конечно, должно было занести на Одхейм, где я даже притворяться не могу, что достоин тебя.
Вот и все. Вся грязь вышла наружу.
На мгновение все стихло, если не считать редких стонов у стены. Она ушла? Должно быть, ушла. Какая женщина останется?
Топ. Топ.
Я обернулся, слезы закипали в моих глазах. Кэти стояла перед ветусианцем и носком обуви легонько подталкивала его ступню, удерживая в руке охапку нутри-сфер.
— Ты принес слишком мало, — сказала она. — Если дело в деньгах, скажи мне, я добавлю.
— Женщина, ты вообще слышала, что я тебе только что наговорил?
— Конечно, слышала.
Тогда почему ты все еще здесь?
Она продолжала раздавать еду с каким-то почти саркастическим спокойствием, переступая через лужи мочи так, словно в этом не было ничего особенного.
Отдав последнюю сферу ветусианцу, она вытерла руки о платье и подошла ко мне. Ее ладони легли мне на лицо, голубые глаза поймали мой затуманенный взгляд.
— Сейчас ты чист?
— Да. — Голова моя задергалась вверх-вниз. — Уже несколько солнечных циклов.
Она долго всматривалась в меня, а потом произнесла:
— Я однажды отдала Грейс на усыновление. Ей было около двух лет, и я… я просто больше не справлялась. В итоге я забрала ее обратно, но мне до сих пор так стыдно. Пожалуйста, не говори ей.
Я глубоко вздохнул и покачал головой.
— Не скажу, но… это вряд ли сравнится с тем, что рассказал тебе я.
— О, ты еще не слышал мой самый страшный секрет, — прошептала она, и в ее голосе появилось что-то легкое.
— Самый страшный секрет?
Она игриво вскинула бровь.
— Ага.
— И какой же?
Она подошла ближе, потянула меня за руки, заставляя наклониться, и прошептала:
— Я как-то пошла в «Волмарт», и соска, которую я хотела купить, завалилась под детскую переноску. Я заметила это, только когда усадила Грейс в машину, и мне было так страшно возвращаться и признаваться, потому что я думала, что меня арестуют за кражу.
Я не смог сдержать ни смешка, вырвавшегося из груди, ни слез, подступивших к глазам.
— Зачем ты мне все это говоришь?
— Затем, что все мы совершали глупости в жизни, Мелек. Все мы в какой-то момент опускались на самое дно. — Ее нижняя губа задрожала, дрожь поползла к подбородку. — Я вижу, какой ты мужчина. Вижу парня, который вкалывает сверхурочно. И знаешь что? Я не думаю, что ты делаешь это ради денег. Ты делаешь это, потому что этим женщинам больше не к кому обратиться. Ты для них герой.
Тяжелый вздох вырвался у меня из груди, и я высвободил лицо из ее ладоней.
— Я не герой, Кэти. Во мне нет ничего благородного, так что перестань искать.
— Для меня ты им был уже много раз, — ответила она с улыбкой, которая медленно растаяла, сменившись поджатыми губами и нахмуренными бровями. — Мелек, ты сказал, что не можешь даже притворяться, будто хорош для меня. Почему? Зачем показывать мне все это?
Я запустил руки под ее капюшон, перебирая мягкие пряди, которые она распускала только по ночам.
— Потому что я хотел поцеловать тебя в ту ночь. Потому что хочу, чтобы ты была моей. Но продолжать все это было бы нечестно, если бы ты не знала, кто я такой.
Ее каблук глухо шаркнул по мостовой. Кэти потерла грудину, глядя куда угодно, только не на меня. Ее молчание заставляло меня разрываться между желанием закричать на всю ночь и мыслью забиться в угол.
— Ты хочешь меня? — спросила она, не поднимая головы.
— С каждым днем все сильнее, — ответил я, но поспешно добавил: — В твоем темпе. Я совершил много ошибок в жизни, но торопить тебя не стану. Сколько бы времени тебе ни потребовалось.
Она подняла глаза, и в них блеснуло возбуждение. Возбуждение и что-то еще. Нежность? Неужели был шанс, что она тоже хочет меня? Ощущала эту неоспоримую связь между нами, какой бы слабой или сильной она ни была?
Она обхватила мою шею рукой и поднялась на цыпочки, заглядывая в лицо. Я наклонился, мазнув губами по ее губам, как уже делал однажды, предлагая поцелуй.
И она, блядь, ответила.
Сначала робко, неуверенно, она прильнула к моим губам, словно никогда в жизни никого не целовала. Но быстро осмелела, коснувшись меня языком. От того, как она тихонько простонала, у меня потяжелело в паху.
Я обнял ее за талию и прижал к себе. Когда она судорожно вздохнула от этого уверенного прикосновения, мой язык нашел ее, превращая поцелуй в жаркий. В этот миг она хотела меня.
Она отстранилась со смешком.
— Ты слишком высокий. Я не могу так долго стоять на цыпочках.
Пальцы мои запутались в ее прекрасных волосах, сердце забилось сильнее. Этот момент был бы идеальным, чтобы открыться. Сказать правду, потому что я ни за что не привязал бы ее к себе без ее ведома, а ведь это теперь оставалось лишь вопросом времени.
Но что, если она не готова?
Одно неверное движение, одно триггерное слово, и я могу спугнуть ее надолго или навсегда. Учитывая, что произошло с ее первой парой, кто осудит, если она сбежит в ту же секунду, как появится вторая?
Дерьмо. И что мне с этим делать?
Я стоял на распутье, глядя на две дороги перед собой, и грудь заполняла чистая тревога. Я не хотел ей лгать. Но и рисковать тем, что росло между нами, тоже не хотел.
Судорожный хрип разнесся по улице.
Рядом с нами ветусианец упал на четвереньки, хрипя, на шее его вздулись вены. Его спина выгнулась так, что позвонки проступили сквозь тонкую ткань рубашки.
Я выдернул руки из волос Кэти и подбежал к нему, крепко обхватив его грудь сзади.
  
— Он подавился нутри-сферой.
Я уперся коленом между его лопаток и надавил, одновременно засунув пальцы ему в рот. В панике и бреду он вонзил зубы в мои костяшки.
Я протолкнул палец глубже в горло, нащупывая упругую сферу. Затем, еще раз резко надавив коленом между лопаток, я поддел сферу пальцем и вытолкнул ее наружу.