И она поблагодарила богов (ЛП)

Она ловила каждое его слово, часто смеялась, искренне радовалась его редким, мимолетным проявлениям внимания и умело переводила разговор на темы философии, жизненных ценностей, живописи, поэзии и классической музыки. Она окутала его паутиной изящества и эрудиции. Щебетала о своем восторге от терцетов Моцарта и великих оперных интермеццо. С придыханием рассказывала о безупречных взмахах смычка и чистейших, нежных флажолетах Иегуди Менухина.
  
Она казалась влюбленной по уши.
Однако по уши влюбился именно Петер. Она сумела нащупать его слабое место в тот конкретный период его жизни. Саму суть классической музыки. Изящество. Хрупкость. Скрипки.
Что и говорить, она отлично подготовилась.
И когда он улетел обратно в Голландию, она последовала за ним.
Она окружила его неусыпным вниманием. Принимала его подарки с таким восторгом, словно никогда в жизни не видела ничего прекраснее.
В тот самый день, когда на стадионе «Эйзель» во время футбольного матча насмерть затоптали тридцать восемь человек, всего в пяти километрах оттуда Келли приняла от него кольцо и услышала заветное согласие. Улыбка, которую она подарила ему сквозь импровизированную фату, была точь-в-точь такой же, какую он только что разглядел в радужной масляной пленке на воде.
Это было одиннадцать с половиной лет назад.
Позже реальность показала, что она не отличает искренние чувства от показного патриотизма, ценит свое происхождение и статус превыше всего на свете и без зазрения совести сравнивает Ричарда Клайдермана с Даниэлем Баренбоймом.
А о флажолетах Менухина она больше ни разу не вспомнила.
Вместе они прожили семь несчастных лет.
Меню в кафе «Димитри» было предельно скромным.
Заведение не баловало уютом, да и мест там было немного. Избежать любопытных взглядов прохожих с улицы не удавалось, но для Петера это было излюбленное убежище в Амстердаме. Здесь его часто посещали лучшие идеи, и именно тут он несколько раз в неделю просматривал финансовые новости и тенденции в экономическом разделе «Де Телеграф».
Томасу Клейну, напротив, куда больше нравилось в кафе «Позолоченный зевака» [8], что в пятидесяти метрах отсюда, на углу с Принсенграхт, поэтому великан не скрывал своего недовольства, протискиваясь сквозь узкую дверь.
— Черт дернул тебя назначить встречу в этой дыре, Петер. Чем тебе твой офис не угодил? — проворчал он, пытаясь пристроить свои габариты на узком краю скамьи.
— На, держи! — Петер протянул ему бумаги.
Томас Клейн взглянул на факсы и покачал головой: — В обеденный перерыв! Куда катятся мои права?
— Я могу урезать тебе зарплату на пятнадцать тысяч гульденов в месяц. И тогда сиди себе на третьем этаже хоть до пяти вечера каждый божий день и наслаждайся своими правами сколько душе угодно.
Клейн посерьезнел: — Это насчет Келли?
— Читай.
Петер смотрел на улицу. За долгие годы по Принсенстраат прошли сотни тысяч людей, направлявшихся к дому Анны Франк [9]. Вот и сейчас мимо потянулась очередная группа туристов, послушно семенивших за своим гидом, точно утята за уткой.
— И что? — Томас Клейн положил бумаги на соседний стул и критически осмотрел тарелки перед собой, словно порции показались ему крошечными.
— Что они могут мне сделать?
— Послушай, Петер! — Клейн жадно проглотил первую порцию пасты «Йода» с песто и лососем. — Черт их знает, на что способны эти американские стервятники от юриспруденции. Но пока ты не суешься в Калифорнию, они тебе ничего сделать не могут. Если, конечно, не всплывет твое собственное, заверенное нотариусом признание в том, что ты намеренно изводил Келли до могилы. А такой бумажки ведь не существует, верно?
— Нет, разумеется.
— Ну вот! Значит, мы просто опровергнем их претензии. Семейка просто решила срубить бабла по-легкому, в этом их трудно винить.
— Какую сумму они могут затребовать?
Клейн отложил ложку: — Огромную, мой друг. Просто астрономическую!
— Десять миллионов? — Петер назвал сумму, на которую намекал представитель «Лоусон и Миннивер».
Клейн ничего не ответил, лишь с утомленным видом перевел взгляд на факс с письмом.
Он начал читать вслух:
«Дорогая мама!
Листва уже опала. Харлем погрузился в спячку.
Бледные голландцы уже прячутся по своим нелепым каморкам, смазывая маслом обожаемые велосипеды и мечтая о том, как весной посадят в палисаднике еще один кустик.
Отныне и до самого марта здесь не будет происходить абсолютно ничего! Уверяю тебя, это место просто ужасно.
Петера не было дома больше двух недель, но это единственное светлое пятно в моей жизни на сегодняшний день.
Каждая минута, проведенная с ним, — чистая мука. Его упрямство и непреклонность сводят меня с ума.
От любого его слова я буквально увядаю.
Атмосфера в доме просто нездоровая. Мне нужно набраться сил, чтобы убраться отсюда...»
Клейн отправил в рот еще одну порцию: — Если честно, Петер, у них нет ни хрена. Каким числом датировано письмо? Что там написано? Двадцать пятое ноября 1991 года? Ровно за три месяца до ее смерти, так? — Он скривился, пригубив белое вино, и вместо этого прополоскал рот глотком «Аква делла Мадонна». — В этом письме ведь ничего нет! О чем там вообще говорится, если разобраться? Обычные излияния разочарованной жены, которая постепенно приходит к мысли, что скоро придется подавать на развод.
— Это всего лишь отрывок из одного письма, а переписка была долгой, Томас. Откуда нам знать, что еще она там понаписала?
— Да что она могла такого написать? Что вообще пишут матерям? — Клейн пытливо посмотрел на него, но Петер лишь покачал головой. Он действительно понятия не имел.
— Петер, ты теряешь контроль над ситуацией. Как ты сам любишь повторять: «Кто вообще сказал, что под верхушкой айсберга скрывается что-то еще, кроме готового пойти ко дну плота?» — Ложка выскользнула из его руки и со звоном упала в тарелку. Впрочем, та была вылизана до такого блеска, словно ее только что достали из сушилки. Он вытер губы в ожидании следующего блюда. — Ведь под верхушкой нет никакого айсберга, правда?
— Не знаю, — ответил он, хотя прекрасно понимал, что лукавит. Айсберг под водой скрывался внушительный. — Не представляю, что там может быть, — продолжил он. — Мы не ладили, ты же знаешь, все это знали. Но смерть Келли стала для меня полной неожиданностью, уж в этом сомневаться не приходится.
— Тогда давай подождем и посмотрим, какие еще сюрпризы припрятаны в их мешке с подарками. В любом случае, ни одна инстанция в нашей стране не станет давать ход этому делу на таком шатком основании.
Петер попытался представить себе бывших родственников. Тяжелые веки, сыплющиеся градом колкие реплики. Разговоры о деньгах, вечно одни и те же разговоры о деньгах. — Мы могли бы предложить им своего рода отступные при разделе наследства, — произнес он.
Томас Клейн не отрывал взгляда от десерта, который, судя по его виду, казался порцией еще более незаметной, чем предыдущее блюдо.
— Келли ничего не оставила семье, — продолжил Петер. — А ведь в конечном счете именно она распоряжалась наследством своего отца, каким бы скромным оно ни оказалось после всех расчетов. Что, если мы предложим им компенсацию за неполученное наследство? Должен же быть способ обставить все так, чтобы не навлечь на меня подозрения. Скажем, два миллиона.
Клейн медленно поднял глаза. — Ты с ума сошел, Петер! Что с тобой творится в последнее время, совсем хватку теряешь? Два миллиона! С какой стати? Лучше отдай их мне, и мы с Маттейсом этой зимой отправимся в кругосветку. Это наверняка утешит беднягу. Ты даже не представляешь, каким несчастным он сейчас выглядит.
  
— Подумай над этим. Состряпай что-нибудь. Я сейчас просто не в состоянии разгребать еще одну проблему.