И она поблагодарила богов (ЛП)

Полицейский, который вышел из переулка Барндестег и направился прямиком к ним, поначалу делал вид, что не замечает их. Он был в штатском и выглядел безобидно, но чернокожая проститутка тут же поспешила убраться подальше от узких улочек. Почти бегом, покачивая сумкой и колыша грудью, она бросилась к лабиринтам переулков у канала Кловенирсбургвал. Если намечалась облава, то явно без ее участия. Это движение привлекло внимание полицейского, и он припустил за ней. Зрелище было жалкое, и Беа от него посмотрела на сестру с еще большей усталостью.
  
— Милле всего шестнадцать, Беа. Ты хоть понимаешь это? Помоги мне вернуть ее домой, — взмолилась Никки.
Беа приподняла одну бровь.
Прежде Беа не раз вскидывала брови, а вслед за этим замахивалась для удара, и Никки частенько не успевала среагировать. На этот раз она ударила первой, съездив Беа по лицу с такой силой, что та отшатнулась назад.
— Черт бы тебя побрал, дрянь! — заорала Беа, одергивая блузку, которая перекосилась и наполовину обнажила ее поношенный бюстгальтер. — Ты вообще кто такая, а?! Сначала запираешь нас всех снаружи, а теперь заявляешься сюда, корчишь из себя гребаную праведницу и толкуешь о Милле! А как же мы? Где, по-твоему, я спала все эти дни? А отец? Где, черт возьми, спал он? — Она фыркнула и прижала руку к пылающей красной щеке.
Никки покачала головой. — Скажи, где она, и получишь двести гульденов. Будет чем заплатить за ночлег.
На долю секунды Беа занесла кулак, но, вспомнив о решимости Никки, опустила руку и сплюнула. — Надеюсь, Хенк до тебя доберусь, задавака гребаная! Видеть тебя не могу. Вали отсюда! Вали, кому говорю!
Никки рванулась вперед прежде, чем в нее полетел очередной плевок, и принялась трясти младшую сестру с такой яростью, что у той растрепались волосы, а тушь потекла, смешиваясь со слезами злости.
— Отпусти меня, Никки! — прошипела Беа, косясь на уличного копа в штатском, который как раз шел через площадь со своей черной как смоль, жующей жвачку добычей. Ему ничего не стоило прихватить в участок на Вармусстрат еще одну шлюху, если вздумается, а у Беа в сумке наверняка лежала наркота, происхождение которой ей совсем не хотелось объяснять, — так бывало уже не раз.
— Черт с тобой, Никки! Не знаю я, где она, но ты можешь спросить у этого недоноска Диди, когда в следующий раз будешь совать ему под нос свою небритую мохнатку.
Тогда Никки ее отпустила.
Никки не пришлось искать Диди — он сам нашел ее и поднял с постели, когда она только-только заснула. Он орал на лестничной клетке, переругиваясь с недовольными жильцами, так что Никки оказалась далеко не единственной, кого он разбудил.
— Да заткнитесь вы, придурки! — кричал он на верхние этажи. — Вы что, думаете, вам завтра на работу вставать, козлы? — Он покатывался со смеху, когда сосед сверху подал голос, бормоча свой обычный пьяный бред.
Никки плотнее запахнула халат. Если не открыть ему дверь, это представление затянется до приезда полиции, а в этих краях патруля можно ждать полчища времени. — Ты обдолбанный! — буркнула она и впустила его.
Глаза у него были вполне обычные. Выдавали его заторможенные, чересчур выверенные движения, в которых невозможно было ошибиться.
— Говори, где Милле, и проваливай к себе, Диди!
Он наполовину ввалился в прихожую и уставился на нее.
— Нет, в квартире никого нет, Диди. Понятно? Ты знаешь, где Милле?
Он сделал несколько размашистых шагов по прихожей и рухнул в кресло в гостиной. — Скинь халат, Никки! Ну же, дай посмотреть! Тогда скажу, что знаю.
Она долго смотрела на него. — Не дождешься, — сказала она.
Взгляд, который он на нее устремил, был поразительно пристальным. Сын вождя многому научился с тех пор, как выбрался из джунглей. Сонная артерия на его шее тяжело пульсировала; он откинул голову на спинку кресла, прямо на сальное пятно, оставленное когда-то ее отцом, и повторил свою просьбу так непринужденно, словно это было частью давно заведенного ритуала между ними.
Никки впилась глазами в его сонную артерию. — Беа проболталась, что ты не умеешь держать язык за зубами, Диди. В нашем квартале с этим надо поосторожнее.
Он изобразил притворное испуганное лицо, затем рассмеялся и зевнул одновременно. — Дай еще разок взглянуть на твою мохнатку, Никки, и я скажу, где Милле.
Она подошла к окну, раздвинула шторы, открыла окно и закричала во весь голос над крышами. Торчавшая у стены чуть дальше по улице наркоманка-проститутка вяло подняла голову, а клиент, которого она обхаживала, выругался на поднявшийся шум и скрылся за углом. В доме напротив пожилой мужчина в окне стал озираться в поисках источника шума, пока не заметил ее.
Только тогда она повернулась к Диди. — Отлично, теперь у нас есть зритель, Диди! Так что держи руки при себе, понял?
Он пожал плечами.
Никки сбросила халат и предстала перед ним совершенно обнаженной. Его дыхание участилось, сонная артерия на шее забилась сильнее. В его глазах вспыхнул огонек.
— Закурить есть? — спросил он.
Никки не шевелилась. — Говори же!
Его рука метнулась вперед так быстро, что защитные рефлексы ее тела не успели сработать, и ребро ладони беспрепятственно скользнуло между ее ног — целенаправленно, но не грубо.
В окне напротив послышался шорох — старик там словно собрался вылезти наружу.
— Похоже, у старого хрыча запотело стекло, — прошептал Диди и медленно повел рукой назад и вверх, пока его ладонь не легла на ее лобок.
— Убери руку, Диди. — Она произнесла это как можно спокойнее, стараясь не смотреть вниз. Она слишком отчетливо чувствовала, как напряглись ее соски.
Его глаза оставались спокойными, пульс на шее — тоже. — Ты как будто более голая, чем другие женщины без одежды, — тихо сказал он, пропуская пальцы сквозь волоски вверх к ее пупку. Он мягко вставил палец в ее пупок и держал его там, пока Никки не почувствовала, как между ног у нее становится влажно, и не отстранилась.
Его лицо слегка порозовело. — Понятия не имею, где Милле, к сожалению. — Его бесстыжий взгляд по-прежнему был прикован к ее промежности.
Только тогда она запахнула халат.
Больше Диди к ней не прикасался. Вместо этого он сделал пару неуклюжих попыток подлизаться: хвалил ее зубы и улыбку. Хмурил лоб, словно моля о прощении, и хвалил ее за то, что она не бреет лобок, в отличие от всех остальных девок в квартале. Они все шлюхи, уверял он ее. Все до единой, даже его собственные сестры бреют лобок, шлюхи как есть.
Он божился, что поможет ей в любое время, когда понадобится, и обязательно найдет Милле, и Никки поверила ему.
Когда он ушел, сосед напротив закрыл окно, но продолжал сидеть там, пока она не погасила свет.
Некоторое время она мысленно возвращалась к ощущению пальца Диди в своем пупке. Распознавала удары его пульса на собственной шее. Чувствовала, как тепло разливается под кожей, словно пожар.
Она скрестила руки на животе, закрыла глаза и видела только Петера де Бура.
Затем снова подступила злость, но лишь на мгновение, прежде чем другие чувства взяли верх и ее тело обмякло. Растворилось в полете мыслей. Пробивало себе путь к новым ощущениям.
И вдруг все замерло. Она широко открыла глаза в темноте, затаила дыхание, так что сердце почти остановилось, и почувствовала легкий укол под грудиной, который разлился по всему телу глубокой усталостью. Это чувство нахлынуло так неожиданно, глубоко и всепоглощающе. Первая и самая базовая составляющая души. Она овладела ею и открыла ей глаза на то, что движет человеком.
Это была первая душа старших дочерей. Чувство томления.
  
  
Глава 19
 
Теперь Петер знал, что Мари говорила с Рином, и результатом стал леденящий холод.
Она молила его о понимании и настойчиво пыталась объяснить, как важно было для нее наконец-то свободно поговорить с сыном. Почувствовав его гнев, она заерзала всем своим измученным телом и зашептала о страхе и одиночестве, заламывая скрюченные пальцы и прося прощения.