И она поблагодарила богов (ЛП)

Он долго смотрел на нее. Возможно, ожидал продолжения, но на сей раз она предпочла промолчать.
Она посмотрела вверх на полоску неба, зажатую между стенами проулка. Битва облаков превратилась в серую палитру. В глубине тупика стояли две старые бамбуковые хижины, где вокруг водяной помпы теснились доверху наполненные чаны и пластиковые ведра. Какой-то юноша повернулся к ним спиной и скрылся в темноте, а две женщины стояли, прислонившись к стене дома, и пристально разглядывали Хасана Анаса, словно призывая его пойти с ними.
  
Он свернул к середине прохода. Чуть дальше строения заканчивались. Впереди манила узкая полоска синевы — там жилые дома расступались.
Никки нерешительно двинулась вперед, чувствуя, что Хасан Анас идет следом, и шла так до тех пор, пока не оказалась у края мутно-зеленого канала. Она вглядывалась в заросли банановых пальм на другом берегу мутной воды и в высотки, высившиеся в туманной дымке на горизонте. На противоположном берегу цепочка полуразрушенных жестяных хижин нависала над речным потоком, в котором плыли тина, водоросли и бытовой мусор.
— Мы успеем съездить в ботанический сад? — спросила она.
Хасан Анас взглянул на небо и пожал плечами. Капли дождя уже не были редкими. Жестяные листы настила на низких мостках начали мелко дрожать под ударами воды. Никки ступила на один из мостков, выглядевший надежнее других, и за ней гуськом потянулись дети. Она замерла на мгновение, уносясь мыслями к своей матери — женщине с острова Серам, которая встретила своего суженого на этих задворках земного рая.
Внезапный раскат грома сопровождался резким порывом ветра, и под усиливающийся гул детских голосов она развязала ленту на свертке, который носила в своей папке. Мелкие рыбешки копошились у кривых свай, державших шаткие доски, на которых она балансировала. Никки посмотрела на ковер из водорослей и кишащих под ним мелких тварей. На секунду она подняла пакет с прахом матери над головой. Затем закрыла глаза и высыпала содержимое в воду.
— Мамочка, — только и прошептала она.
Прах взмыл облаком над водой и осел плотной серой завесой.
А дети смеялись, пока все вокруг снова не стало прежним.
  
Глава 16
 
Мужчина напротив Петера говорил с самого начала встречи, и Петер так и не запомнил его имени. Не то чтобы это имело значение — в любом случае он был всего лишь причесанным кули [35].
Вес имел сидевший рядом с ним остроносый мужчина. Полосатый галстук. Закрытая школа-пансион. Старая нью-йоркская адвокатская контора вроде «Лоусон и Миннивер» подбирала своих юристов с величайшим тщанием, и, по словам Томаса Клейна, этот неуступчивый господин не привык проигрывать дела, если с ним вообще когда-либо такое случалось.
Петер взглянул на Клейна, который сидел, точно огромный, объевшийся медведь в углу своей берлоги, и с отсутствующим видом пережевывал жизнь и ее обстоятельства. Было ясно, что он не собирается вмешиваться, да и с какой стати? Ничего нового так и не выяснилось.
Петер поднялся и потянулся, повернувшись спиной к остальным. — Мы можем наконец перейти к делу? — спросил он.
Возникла короткая пауза, после чего юный кули позади него снова затарахтел по-прежнему. Петер повернулся и исподлобья уставился на него, что заставило того немедленно замолчать.
Остроносый взял слово: — В нашем распоряжении находится переписка Келли де Бур с ее матерью, — заявил старший адвокат. — Речь идет о двадцати одном письме, написанном за период более двух лет. И, как и в случае с письмом от 25 ноября 1991 года, которое мы уже представили, откровения в ее письмах наглядно демонстрируют отчаяние, в которое ее вверг брак с вами.
— Я так и думал, — сказал Петер.
— Вероятно, будет найдено еще больше документов, если ваша теща, миссис Райт, приложит достаточно усилий.
— Несомненно. Келли обожала писать письма.
— Вы относитесь к этому легкомысленно. Однако это серьезный пакет обвинений, который выставляет вас в дурном свете и косвенно возлагает на вас безоговорочную ответственность за все более нестабильное душевное состояние вашей покойной супруги.
Петер спокойно сел по ту же сторону стола, что и звездный адвокат из «Лоусон и Миннивер», подался к нему и заглянул глубоко в глаза, выслушивая обвинение. Затем он переждал неизбежную паузу, когда противник обычно думает, что вам больше нечего добавить.
Вдруг он с силой ударил по столу, так что у кули очки сползли по лоснящемуся носу, а Томас Клейн заворчал, как медведь, почуявший течную самку.
Звездный адвокат невольно моргнул.
Петер был доволен. Слова, которых он ждал, были произнесены. Гораздо, гораздо раньше, чем он предполагал. Он потянулся через стол и нажал кнопку селектора.
— Запускай, Линда!
В динамике зашуршало, и звездный юрист заерзал на стуле. Он сразу узнал собственный голос, хотя в плохом качестве записи тот звучал гнусавее.
«...серьезный пакет обвинений, который выставляет вас в дурном свете и косвенно возлагает на вас безоговорочную ответственность...» — повторил голос.
— Стоп, Линда. Отмотай запись немного назад.
Снова зашуршало. На этот раз голос прозвучал с металлическим оттенком. Петер улыбнулся. Она сработала идеально.
«...двадцать одно письмо за период более двух лет.
И, как и в случае с письмом от 25 ноября 1991 года, которое мы уже представили, откровения в ее письмах наглядно демонстрируют отчаяние, в которое ее вверг брак с вами».
Брови звездного адвоката недовольно сдвинулись.
Петеру было знакомо это чувство. Всегда неприятно сталкиваться с собственными словами лицом к лицу. Особенно записанными дословно.
Вопрос Линды Якобс заставил лицо адвоката вернуть привычную стоическую мину. — На сколько отмотать назад? — спросила она.
— Спасибо, достаточно, Линда. Полагаю, ты записала все.
— Да, все записано.
— Тогда можешь снова включить запись. — Петер опять склонился к остроносому лицу, но на сей раз звездный адвокат слегка отстранился.
— Именно поэтому я намерен подать иск против вашей клиентки, — спокойно произнес Петер, пока их зрачки сфокусировались друг на друге, точно перекрестия прицелов. — Мы обвиним мать Келли де Бур в том, что она, несмотря на обоснованные подозрения о суицидальных мыслях дочери и вопреки многочисленным крикам о помощи, которые та посылала, не предприняла абсолютно ничего, чтобы ей помочь.
Готовый сорваться протест адвоката замер, когда тяжелая рука Петера опустилась ему на плечо.
— Почему же мать Келли ничего не сделала? Почему, черт возьми, она не обратилась к психологу или не позаботилась о том, чтобы дочь вернулась домой? Почему сама не прилетела сюда, чтобы лично во всем разобраться? Почему не надрала мне уши, пока было время, и не встряхнула меня как следует, раз уж я, очевидно, этого заслуживал? Почему? — Сделав два шага, Петер оказался за спиной своего оппонента, который наблюдал за ним с кислым лицом. Не желая наговаривать лишнего на пленку, тот держал рот на замке, как это лучше всего умеют делать адвокаты.
— Почему она не помогла мне распознать сигналы бедствия, чтобы я мог спасти Келли? Почему? — выкрикнул он так громко, что стены кабинета задрожали. — Как эта старуха живет с мыслью, что ничего мне не сказала? Кто-нибудь может мне ответить?
Кули переглянулся со своим боссом, и на этом встреча закончилась. Не прошло и пяти минут, как под окнами заурчал мотор арендованного американцами автомобиля. Петер провожал его взглядом, пока машина не скрылась из виду.
  
— Пленка все еще крутится? — проворчал Клейн, сцепив руки на животе. Он так и остался сидеть на своем месте после ухода адвокатов.
Петер кивнул.
— С каких это пор ты стал записывать встречи на диктофон, Петер? — в голосе крупного мужчины сквозила уязвленная гордость.
«Недоверие — фирменный знак твоего шефа, мой друг, разве ты не знал?» — подумал Петер. — Ты больше не будешь заниматься этим делом, Томас, — сказал он вслух.