И она поблагодарила богов (ЛП)

Поэтому Мари пришла в ярость, когда несколько лет спустя Яап решил жениться на Кристине, которая больше подходила для брака по возрастающей. В самом буквальном смысле слова она раз за разом билась лбом о стену, окружавшую их бунгало, пока не упала без чувств.
Уже в следующем году Яап и Кристина обосновались в индонезийской части Борнео, ставшей позже Калимантаном, и, разумеется, им пришлось взять с собой Мари в качестве обременительного, шумного и навязчивого компаньона. Никто не умел устраивать такие многодневные сцены дикой ревности, как она, и лишь с рождением Петера ее пыл немного угас.
  
Когда она подросла, то завела мужа исключительно ради того, чтобы досадить Яапу де Буру, и хорошенький, простодушный Виллем тен Хаген стал легкой добычей. Здоровый голландский детина, еще почти мальчишка, хотя ростом под два метра.
Вскоре она провела этого добродушного, переросшего ребенка через всю деревню, чтобы ни у кого не осталось сомнений в ее намерениях, а затем, крепко ухватив за светлые волосы, уложила в постель. Она ласкала его так напористо, что он потерял голову и оказался полностью во власти ее чар как раз в тот момент, когда в дверь ворвался Яап де Бур.
Эти двое мужчин не имели ничего общего. Подобно схватке зверей разных видов, их противостояние оказалось недолгим. Окровавленный и влюбленный Виллем тен Хаген, сидя на краю постели, уверял, что его намерения чисты, а Яап де Бур исходил скрытой ревностью, которая впоследствии вылилась в жестокое обращение с работавшими на него лесорубами. Со временем он отдалился от жены и ни в чем не повинного маленького сына.
Виллем тен Хаген сдержал слово и женился на Мари, и в день ее восемнадцатилетия Яапу пришлось отпустить ее к этому длинноногому светловолосому парню.
К тому времени ненависть стала неотъемлемой частью повседневной жизни Яапа.
Позже, сырым ноябрьским днем 1956 года, примерно за два года до рождения Рина, ниже по течению реки нашли тела трех обезглавленных лесорубов, и хотя было очевидно, что Яап де Бур не имеет к этому никакого отношения, власти задержали его для многодневных допросов.
Многие бесследно исчезали в подобных ситуациях, но Яап де Бур прекрасно знал, кому давать взятки, а кому нет.
Когда он наконец вышел на свободу, то твердо решил не давать им второго шанса.
Семья узнала о его решении в ту ночь, когда по лесу разнеслись человеческие крики. Времени оставалось мало, и каждому предложили сделать выбор — бежать ли вместе с ним. Он все устроил, финансовые вопросы уже были решены. Он заверил их, что новая жизнь в Нидерландах обещает быть сытой и благополучной.
Виллем тен Хаген был единственным, кто возражал, но на его мнение никто не обратил внимания. Если он хотел жить надеждами на то, что власти вернут ему конфискованные земли, это были исключительно его проблемы.
Мари же ни секунды не сомневалась. Она собрала вещи за пару часов, и человек, чью фамилию впоследствии суждено было носить Рину, больше никогда не видел свою жену. Она повернулась к нему спиной и ушла, оставив даже скромные подарки, которые он дарил ей за эти годы.
Позже до них изредка доходили известия о бесполезной борьбе Виллема тен Хагена за свои права. Он боролся девять лет, прежде чем сдался. Но только это письмо, найденное Рином, было написано его собственной рукой.
Рин дрожал от отвращения, когда мать закончила свой рассказ.
— Яап де Бур, это чудовище!.. Значит, в конце концов ты заполучила его?
Она кивнула.
— И ты никогда не говорила мне, что он мой отец! — Он высунулся из мансардного окна, жадно глотая воздух, пока осенние испарения тяжело поднимались вверх, а пестрые крыши Харлема пеклись на палящем солнцепеке. Он пытался совладать с собой. — Получается, Петер — мой сводный брат! Мой брат, который лишил меня всего, что принадлежало мне по праву, да еще и вышвырнул меня из дома моего же отца!
Он постоял немного, пока пульс не пришел в норму. История продолжалась. Старуха позади него была просто старухой. Ему было плевать на них всех. Теперь главным было заставить мать говорить, пока не откроется абсолютно все.
Внезапно стало намного проще — бесконечно проще подчиниться требованиям Марка де Виреса.
  
Глава 15
 
Мужчина, сидевший рядом с Никки, приподнялся, заправил рубашку в брюки и вышел в проход, даже не кивнув на прощание.
С тех пор как в десять часов утра по местному времени большинство пассажиров пересели в Сингапуре на аэробус SQ 154 «Сингапурских авиалиний», ни сосед, ни Никки не проронили ни слова. Он молчал, потому что она была не в его вкусе, а она — потому что была совершенно ошеломлена нахлынувшими впечатлениями.
Никогда в жизни она не испытывала ничего подобного. Огромный аэропорт, взлетающий самолет, ощущение легкого покачивания во всем теле, чистый восторг от того, что прорезаешь облака и видишь первые вершины гор. Забота со стороны бортпроводниц. И наконец, этот вид, открывавшийся под крылом.
Насколько хватало глаз, искрилось море, а в бесконечной синеве уже давно показалась россыпь буро-зеленых островов.
Солнце сейчас служило путеводной звездой над группой островов на востоке — там, где за века до проклятия дукуна жили старшие дочери. Далеко внизу проступали редкие леса и отчетливые очертания поселений, а горы и дороги сливались в единое целое.
Для той, кто прежде путешествовал лишь в своих снах, это был долгий полет сквозь ночь навстречу новому дню.
Волнение под ложечкой становилось все ощутимее.
Черная мусульманская шапочка-пеци [33] — первое, что она заметила на голове худощавого мужчины, встречавшего ее. Он стоял за стойкой в похожем на муравейник зале прилета, прямо перед целой аллеей причудливых резных изваяний [34], явно не понимая, кого именно ему предстоит встретить. Когда она подошла и представилась, его потрясение было очевидным. Ни ее рост, ни возраст, ни цвет кожи явно не соответствовали его ожиданиям, и табличка с именем в его руке выскользнула, упав на зеркально чистый пол аэровокзала.
— Селамат датанг! (Добро пожаловать!) — Его рука на ощупь оказалась жесткой, как кожа, и ледяной.
Никки крепче прижала к себе сумку и послушно последовала за ним к выходу из терминала. На привокзальной площади жара, шум и общая суета обрушились на нее единым ошеломляющим потоком.
Она ступала по земле своих предков так осторожно, словно та была из стекла, жадно впитывая все вокруг. Семенящие шаги людей, толкающих тяжелые чемоданы на колесиках. Мешанина мопедов, рубашек с короткими рукавами и черных пеци. Суета и выкрики таксистов на языке, который был так близок сердцу и душе ее матери. Влажный тяжелый ветерок, нежно шевеливший ее волосы. Повсюду лица с высокими скулами, точь-в-точь как у нее. Она могла бы провести целую вечность здесь, на этой чужой, бурлящей площади.
Уже через пять минут пути все формальности приветствия закончились. Мужчина представился Хасаном Анасом, управляющим фабрики Маде Кабибарты. Он не стал расспрашивать ни о долгой дороге, ни об усталости со сменой часовых поясов, а лишь сообщил, что его босс выделил на эту встречу весь день, и это сейчас важнее всего.
По мере движения по шумным проспектам толпа становилась все гуще, а затем улицы сузились, переходя в джакартские кампонги — раскинувшиеся бесконечным лабиринтом городские кварталы-деревни под красными черепичными крышами, у которых не было ни начала, ни конца. Города внутри городов.
  
Чем глубже они проникали в эти районы, тем отчаяннее вели себя мотоциклисты на ревущих байках. Наездники в красных бейсболках и сидящие позади них женщины с развевающимися подолами юбок. Повсюду хрупкие узкобедрые женщины с огромными плетеными корзинами на головах. Бамбуковые заросли на окраинах. Обилие зрительных образов будило воспоминания о чужой памяти. Силуэт матери Никки накладывался на контуры прохожих, сливаясь с ними. Образ маленькой женщины из лесов Серама, которая рисовала тилаку у себя на лбу и босиком пробивала себе путь с места на место. Здесь она когда-то была.