И она поблагодарила богов (ЛП)

Петер кивнул. Она ни разу в жизни не видела этот аэропорт, но Индонезию знала лучше многих. 
Какое-то время он позволял ей говорить. О себе. О прежних временах. О временах Мари тен Хаген. О поре, когда у нее были упругие руки, а мужчины вставали при ее появлении и не смели встретиться с ней взглядом. О одиноких ночах на верандах в компании ящериц и гекконов, пока по великой реке Махакам плыли бревна. О стремлении чего-то достичь и добиться успеха. О той долгой, неизведанной, призрачной жизни, которая ждала впереди, но так никогда и не наступила.
  
Петер слышал все это уже много раз.
Он безучастно смотрел перед собой, видя вместо нее долговязую молодую женщину с высокими скулами. И пока он боролся с образом Никки Ландсаат, затерянной в суматохе аэропорта Сукарно-Хатта, голос Мари отступил на задний план.
Последнее, что сказала Никки перед тем, как секретарь отдела маркетинга вручила ей талоны на такси и выпроводила за дверь, было то, что она рада отсутствию у себя суеверий, ведь Ява по случайности оказалась тринадцатым по величине островом в мире.
Над этой репликой никто не посмел посмеяться, но сейчас Петер де Бур позволил себе слегка улыбнуться. Откуда, черт возьми, она это знала? Что в ней было такого особенного? И почему он то и дело ловил себя на мыслях о ней?
Он покачал головой.
Наверное, ему все же следовало полететь вместе с ней на другой конец света, чтобы заняться обувными фабриками. На этот остров с несчастливым порядковым номером.
В ту самую секунду, когда внимание Петера окончательно притупилось, Мари замолчала на полуслове. Он знал, что сейчас начнется. Истерика, злобные обвинения, невыполнимые требования. Она замахнулась на него, плюнула и принялась осыпать проклятиями. Обычно все это приводило к одному и тому же результату: она оставалась в комнате в полном одиночестве, мучимая запоздалым раскаянием, с тающим на глазах будущим, на которое уже не оставалось надежд. Петер давно это понял. Положение дел никогда не изменится.
Тем временем стемнело, шторы, выходящие на Соборную площадь, задернули. Он откинулся на спинку кресла и оглядел комнату.
Постепенно пребывание в ней теряло всякий смысл.
Он огляделся вокруг.
Сначала он стер все следы своего отца, и это заняло много времени. Тяжелые воспоминания. Доказательства мужественности патриарха. Ружья, ножи и хлысты, способные остановить водяного буйвола. Символы власти и всезнайства.
Постепенная переоценка ценностей. Избавление от старого хлама. Дорогие ковры, мебель из темного дерева, курительные трубки — все пошло на выброс.
После этого наступили годы после смерти Келли, когда ему пришлось очистить стены от алюминиевых рамок и псевдоинвестиционных картин, а полки — от пустой литературы, которую он даже не решился отдать на благотворительные базары местного молодежного центра.
Несколько часов назад ему пришлось открыть окна, чтобы проветрить помещение и выветрить запах Хелен. Теперь оставалось лишь, чтобы стены поглотили его собственное сознание. Он вздрогнул от звонка в дверь, и снова вздрогнул, увидев силуэт в проеме. Перед ним стоял его двоюродный брат Рин тен Хаген — человек, с которым он не виделся уже много лет.
Он приоткрыл дверь лишь на узкую щель.
Рин промолчал и как-то странно, неловко развел руки, будто уловив во взгляде Петера намек на примирение.
Но тон Петера вовсе не был дружелюбным. — Ты пришел навестить мать?
Его кузен снова развел руками, но на этот раз умоляюще.
— Ты можешь приходить сюда днем, Рин, меня в это время дома нет. — Петер отвел глаза и отпустил входную дверь, чтобы она захлопнулась, но Рин ухватился за ее край.
— Я пришел поговорить с тобой, Петер.
— Тогда ты пришел зря. Нам не о чем разговаривать.
— Тебе придется со мной поговорить. — Прихожая поглотила его шепот. Он выглядел жалко со своим лоснящимся лбом и покрасневшими глазами, казавшись еще более ничтожным, чем прежде.
— Говори, что тебе нужно, и уходи.
Напряжение в ссутулившейся фигуре заметно спало, но Петер не сдвинулся с места.
— У меня есть для тебя клиент, Петер.
— Скажи это моему секретарю! Офис открывается завтра в 8:15.
— Не для «Кристи»... Для тебя лично, Петер.
  
Глава 14
 
— Черт бы все это побрал! — Рин тен Хаген так пнул дверцу кухонного шкафа, что ручка с треском провернулась.
Вокруг него на полу и мебели в беспорядке валялись вещи и одежда. Все это лежало так последние пять дней, прошедших с тех пор, как последствия его мошенничества явили свое уродливое лицо.
В первые дни после встречи с Марком де Виресом он просто сидел, тупо уставившись в пустоту, и пытался взять себя в руки. Именно тогда, раздираемый сомнениями, стыдом и муками, он наконец решил бежать из страны — и тут, к своему глубочайшему разочарованию и ужасу, обнаружил, что все его банковские счета заблокированы, а припрятанные по углам квартиры пачки купюр бесследно исчезли.
Марк де Вирес и его люди сработали пугающе тщательно.
И тогда Рин сделал то, что они требовали. Он пошел к двоюродному брату и, как и следовало ожидать, был выставлен за дверь, а после этого блеклая, бесцветная особа, секретарша Петера, трижды отказала ему в приеме.
Отчаяние подтачивало его силы. До истечения срока оставалось всего два жалких дня, а гроши, которые подкинул ему де Вирес, подошли к концу. Фактически у него не осталось ничего, кроме еды в холодильнике — объедков, которые давно пора было выбросить.
Он вздохнул. Зачем сокрушаться о таких пустяках, как еда? Аппетита у него все равно не было. Его мучил понос, его рвало, а ночи тянулись бесконечно долго и мучительно. Постельное белье казалось тяжелым, как свинец.
Теперь следующая встреча с де Виресом зависела от промежуточных результатов, из-за чего он даже боялся думать о том, что будет дальше.
Рин огляделся по сторонам. Хотя де Вирес и осквернил его владения, ворвавшись сюда, это место все же оставалось его убежищем. Падающий под углом свет с улицы у канала проникал на все три этажа. Вытянутые комнаты со сверкающим до зеркального блеска полом, достаточно скользким, чтобы кататься в носках, чем он частенько не брезговал. Панели из вишневого дерева и мягкие ковры, на высоком ворсе которых еще ни одна женщина не протестовала против его ласк. Кухня, столь богато обставленная, что любая голландская хозяйка сгорала бы от нетерпения заглянуть в шкафы. В общем, идеальное жилье для молодого брокера, стремящегося вверх по карьерной лестнице.
Теперь все это осталось в прошлом, и Рин был раздавлен. Мысли о бегстве вспыхивали снова и снова, но каждый раз разбивались о суровую реальность. — Черт подери! — простонал он, приседая на корточки. — На что, черт возьми, мне жить?
Он уперся локтями в колени и попытался сосредоточиться. А что, если распродать все имущество? Одни только игрушки, выставленные на стеклянных полках вдоль ярко-желтой стены гостиной, могли принести несколько тысяч гульденов. Он мог бы улететь в Венесуэлу. Там на эти деньги можно было бы безбедно жить долгое время и встать на ноги.
Он улыбнулся. Встать на ноги и начать новую жизнь. Возможно, с более широкими горизонтами. Здесь его больше ничего не удерживало.
Но эта мысль продержалась лишь мгновение, после чего его вновь настигла реальность.
Они забрали и его паспорт.
Он снова посмотрел на свои игрушки. Это были оловянные солдатики и фигурки из эластолина. Солдаты колониальных войск в развевающейся форме и с окровавленным оружием. Игрушечные животные рубежа веков. Жестяные машинки без единой вмятины. И, конечно же, его самое дорогое сокровище. Он вяло поднялся и взял маленькую жестяную фигурку — облупившуюся обезьянку, которая смотрела на него, прижав лапки друг к другу, с кокетливо сдвинутой набок феской. — Ты все еще умеешь карабкаться, малыш Яап? Все еще умеешь?
  
На мгновение на его лице появилась улыбка. Это было единственное детское воспоминание, способное вызвать ее. Теплое воспоминание о высоком мальчике, который протянул ему эту игрушку. «Держи! Ее зовут Яап, — сказал тогда Петер. — Прямо как моего отца, настоящая уродливая обезьяна».