И она поблагодарила богов (ЛП)

Он дернул ее за руку и вывернул запястье, чтобы посмотреть на часы. — Еще, мать твою, даже девяти нет, ты хоть понимаешь?
Ее иронично-сочувствующий взгляд никак на него не подействовал.
— Я этой малолетней дряни Милле ничего не давал, ясно тебе?
— Ну а кто тогда? Может, Франк?
— Франк? Он ей тоже ничего не давал, усекла? А теперь вали к себе наверх!
Никки опустилась на корточки, откинувшись на голени, и дала Диди сделать первую спокойную затяжку глубоко в легкие. — Ваяна! — произнесла она, когда он открыл глаза; его взгляд прояснился.
  
Он пожал плечами.
— Ведь верно? Ты не марун и не креол, как остальные суринамцы здесь. Ты индеец ваяна [30].
— Кто это говорит?
Никки пожала плечами. За остальными занавесками послышалось обреченное ворчание. Кто-то из младших детей, сообразив, что поспать больше не удастся, грязный и голышом поплелся на кухню; хлопок дверцы холодильника возвестил о том, что день в семействе Исса начался окончательно.
Она пристально посмотрела на Диди. — Ты знаешь, что Франк считает тебя хуже дерьма, которым брезгуют даже крысы?
Он вскинулся и замахнулся на нее, но сдержал удар в долю секунды, прежде чем кулак коснулся ее лица.
— Кто это говорит? — повторил он.
— Я знаю, что в твоей матери течет креольская кровь, но разве все остальное — не правда? Ты ведь из знатного вождеского рода, Диди, разве нет? В твоих венах течет кровь правителя.
Он сделал еще одну глубокую затяжку самокруткой и устало прислонился спиной к обоям. — Кто это говорит? Я спрашиваю в последний раз, Никки.
В его настороженном взгляде она уловила нечто большее, чем обычную хитрость и недоверие, благодаря которым выживают торговцы наркотиками и сутенеры в Валлетйес и Зейдейке.
— Я не знаю, кто и что говорит; но разве это не правда?
— Правда.
— Так почему ты позволяешь помыкать собой этому мерзавцу Франку? Он же пес по сравнению с тобой! У тебя совсем нет гордости, Диди?
— От этого нет никакого толку, — буркнул он.
— Ты этому научился в Парамарибо или откуда ты там родом? Может, уже там ты стал мальчиком на побегушках у кокаиновых торговцев, кретин?
Он мгновенно схватил ее за щеки, с силой сжав пальцы. — Сейчас я скажу тебе одну вещь про Парамарибо. Может, мы и живем здесь ввосьмером, как сельди в бочке за этими драными занавесками, и тебе кажется, что мы прозябаем, вкалывая на Франка. Но в Парамарибо у нас не было даже штор, не говоря уже о кроватях, и в комнате нас было не восемь человек, а одиннадцать. И то, что только трое из нас умерли до того, как мы перебрались сюда, — это чертово везение и больше ничего. — Он снова сильно сжал ее лицо и оттолкнул от себя. — Так что не смей говорить мне, что там болтает обо мне Франк, поняла?
Никки потерла лицо. — Двести гульденов, — сказала она. — Ты смышленый парень, Диди, ты можешь заработать двести гульденов. Это займет всего десять минут.
Он опустил плечи, на его лице появилось обиженное выражение. Никки хорошо знала этот взгляд. Все опустившиеся люди — бездомные, алкоголики, наркоманы, проститутки и мелкие воришки — выражали этим взглядом одно и то же: «Не думай, что ты лучше меня». О да, Никки знала его наизусть, встречая изо дня в день в узких улочках между каналами. Сейчас она отмахнулась от него, прищурив глаза. — В Суринаме ведь много индонезийцев, правда? — спросила она. Диди пожал плечами. — Ну и компания мы — чернокожие, индонезийцы, индейцы. Вечно скитаться с места на место — вот в этом мы действительно мастера. Серам, Калимантан, Ява, Центральная Африка, Южная Америка, Пакистан — без разницы, откуда мы. Приходит белый человек — и нас вышвыривают, или мы бежим сами, итог один. Мы переезжаем, смешиваемся друг с другом, становимся черными, коричневыми, серыми, бледными, желтыми — сплошная мешанина. Но белыми мы, черт побери, не станем никогда, как бы мы сами или кто-то другой ни пытались в этом себя убедить. Мы бежим и бежим снова, но ничего не делаем с тем, что заставляет нас бежать. И вот ты сидишь по уши в собственном дерьме со своей вождеской кровью в жилах, защищаешь такого подонка, как Франк, который и мизинца твоего не стоит, и отказываешься говорить о Франке и Милле, когда я прошу тебя. Ты можешь бежать всю жизнь, но ради меня ты ведь сделаешь шаг, верно, Диди?
Его глаза отыскали очередной окурок. Даже если ее слова затронули в его душе какие-то струны, он не подал виду.
Она наклонилась вперед: — Ты можешь заработать двести гульденов, Диди.
— Я ничего не скажу, неужели до тебя до сих пор не дошло? — Он поднес окурок к губам, не обращая внимания на то, насколько тошнотворным и приторным был запах марихуаны в это время суток.
— Ты слышал, что моя мама умерла?
Он посмотрел на нее недоверчиво.
— Она умерла позавчера. — Никки кивнула, пытаясь унять дрожь в нижней челюсти. — И ты должен сделать мне одолжение, Диди. Ты единственный, кто может помочь. Хорошо?
Позже пришел гробовщик.
Сначала он спросил об отце, а не найдя его, спросил, есть ли в доме другой мужчина. В конце концов он бросил попытки найти хоть одного вменяемого человека для разговора и оставил Никки наедине с матерью на пару минут, после чего они забрали тело.
Он пообещал, что на днях они доставят урну; более точных сроков назвать было нельзя.
Хенк обыскал все ящики в квартире и не нашел ничего, кроме всякого хлама, но он и не подозревал о тайнике под плиткой в кладовой. Беа забрала свои вещи и ушла, а Милле по-прежнему молчала, но послушно ела все, что перед ней ставили.
«Я покажу этому чертовому дукуну», — проговорила Никки про себя. Она достала старую деревянную фигурку с треугольной головой и нефритовым глазом и принялась гладить ее волосы, жесткие, как конский хвост. Затем она выдвинула верхний ящик комода и вытащила вторую куклу — ту самую, которую мать выловила из воды, когда утонули двое ее старших братьев. Теперь эти две куклы будут оберегать друг друга, они славно смотрелись вместе. Все на своих местах, надежно и спокойно.
Но телефонный звонок вырвал ее из этого краткого упоительного бегства от реальности.
Парню пришлось повторить свое имя несколько раз, прежде чем Никки пришла в себя. — Ян Мун! Из «Кристи»! Это со мной ты флиртуешь в столовой, Никки. Ну, я еще здорово умею пародировать голоса.
— Да, конечно, я знаю, кто ты, Ян.
— Мне не хватает твоего прекрасного лица, куда ты пропала? Становится совсем тоскливо, когда твоя прелесть и веселые шутки не скрашивают обеды в столовой.
— У меня только что умерла мама.
На другом конце провода сразу же воцарилась тишина, продлившаяся довольно долго. Она слышала его дыхание. — Я могу передать это? — спросил он наконец.
— Передать? Кому?
— Нам нужно знать, почему ты не выходишь на работу, Никки. Кадровым учетом занимаюсь я.
— А-а! Да, ты можешь так и сказать.
Ему снова пришлось собраться с мыслями, прежде чем продолжить. — Мне очень жаль, Никки. Могу я чем-нибудь помочь?
— Нет, спасибо.
— Если что, только скажи! Я с радостью помогу тебе, правда. Очень охотно.
Около девяти часов того же вечера она услышала, как ее отец, пошатываясь, вошел в подъезд — знакомая поступь, которая годами предвещала лишь беду и скандалы. Его шаги были тяжелыми, скованными огромным количеством выпитых рюмок в компании дружков. Войдя в квартиру, он покачнулся, огляделся и не заметил никого, кроме Никки. Его глаза были мутными и прищуренными, он был бледен, с редкой рыжеватой бородой и засохшей слюной в уголках рта. Никки с ненавистью смотрела на его руки, тяжело свисавшие вдоль туловища — те самые руки, которые лишили жизни ее мать.
  
Она внезапно выпрямилась и что было силы топнула ногой по полу. Он опешил, сделал пару шагов к ней, слегка качаясь, и сосредоточился на своей затаенной злобе. Он точно знал, в какой момент и куда ударит.
— Не смей меня трогать! — услышала она собственный крик. — Только тронь меня! — Она снова изо всей силы топнула по половицам. — Если ты прикоснешься ко мне, я сделаю так, что ты больше никогда в жизни не переступишь порог этой квартиры. Слышишь?