И она поблагодарила богов (ЛП)

— Судно называлось «Баньяк Багус», что значит «Очень хорошее». — Она снова усмехнулась. — Идеальное имя для корыта, которое утащило на дно владельца, команду и кучу пассажиров, не считая твоих братьев. И виноват в этом был твой отец — вернее, джин, который он пил. — Она опять сухо рассмеялась. Тихо. Безжизненно. Пульсация на ее шее прекратилась.
— Маленькая куколка, которую я подарила тебе в детстве, доченька, выплыла из обломков корабля, пока все это происходило. Не знаю, откуда она взялась, просто покачалась мгновение на волнах и прибилась к моей одежде. Больше я ничего не смогла спасти.
  
Никки кивнула. Ее маленькая кокосовая кукла, что лежала в ящике. Уродливая крошечная куколка с большим синим пятном на платьице. Она так часто утешала ее.
— Позже судьбе было угодно, чтобы я родила еще четверых детей, так что проклятие дукуна все равно сбылось. Ты — моя старшая дочь, и еще трое, которые не стоили моей крови. Все в точности, как было предсказано.
Она уставилась перед собой грустным взглядом. Вдруг глаза ее похолодели, и она скривилась: — Эта скотина ведь никогда тебя не трогала, верно?
— Нет, никогда.
— Не так, как твоих сестер?
— Нет.
Мать едва заметно покачала головой: — До сих пор не понимаю, как тебе удалось этого избежать!
— Просто удалось.
— А Милле и Беа не смогли.
Никки крепко сжала руку матери: — Я не могла быть с ними постоянно, мама. И ты тоже не могла. — Она прикусила губу. Чувство вины тяжелым грузом лежало на ее плечах, терзая душу.
— А твой брат?
Никки отвела взгляд: — А что он? Он, наверное, просто смотрел.
Ослабевшая ладонь разжалась. — Беа, Хенк и Милле — просто дьявольское отродье, ничего больше. Из троих детей ничего путного не вышло, это число дукун тоже предсказал. Цифры имеют значение, понимаешь, так уж все устроено.
«Ничего путного?» Никки отказывалась в это верить. «Дьявольское отродье!» Звучало жестоко, но ей было знакомо это чувство. Сколько раз она сама испытывала нечто подобное к соседским детям, когда играла в куклы у причальных столбов на канале. «Шпала!» — кричали они ей тогда. «Кляча! Погремушка! Мешок с костями!» Нет, эта нелюбовь не была для нее чем-то новым. Новой была лишь глубина ее падения.
«Дьявольское отродье» — так ее мать называла собственных детей, и в этом проклятие обретало осязаемую форму.
Никки взяла себя в руки: — Милле? Что такого сделала Милле? Она же еще ребенок. — Милле находится там, где ей определено быть в этой жизни. Это было предрешено давным-давно.
— Я не могу с этим согласиться, мама.
— Наверное, не можешь, но тебе придется, Никки. Уж мне ли этого не знать — мне, рожденной альфуркой, выросшей мусульманкой на Яве, соблазнившей твоего отца с индуистским тилаком на лбу и вышедшей замуж католичкой.
— А как же я? Что во мне особенного, почему я не принадлежу к тем, кого ты называешь дьявольским отродьем?
— Ты? — Она улыбнулась и нежно коснулась ее заплывшего глаза, пострадавшего от ударов Франка и отца. — Бунга Сая, мой цветок. Тебе достанется белый мужчина, который вернет тебя назад, и круг замкнется. — Она кивнула, отвечая на немой вопрос на лице Никки. — Сейчас ты пойдешь и возьмешь тканое полотно, которое висит в чулане. Сними его со стены, поняла? — Никки медленно кивнула. — А отца отпусти, — прошептала мать. — От его первых мерзких ласк до последнего удара — он был всего лишь послушным орудием в руках дукуна, понимаешь?
Мать посмотрела Никки глубоко в глаза с выражением абсолютного умиротворения. Наконец ее зрачки закатились, она сделала глубокий вздох и улыбнулась навстречу вечности. — Ох... слушай, ангел мой! Это четвертая душа. Слышишь? — прошептала она и возблагодарила богов голосом, легким, как дуновение ветра.
В то самое мгновение, когда дух покинул ее тело, деревянная фигурка в руке Никки стала теплой.
Еще до рассвета Никки выплакала все слезы и давно перестала умолять богов своих предков вернуть все назад. Она разжала пальцы, все еще судорожно цеплявшиеся за руку матери, которая уже успела полностью остыть. Теперь она осталась одна. Тяжело дышащая туша отца пребывала в ином мире в углу гостиной. Бутылки были пусты. В своей каморке Милле погрузилась в еще более глубокий и темный дурман. Беа и Хенк ошивались на улицах. Каждый из них проживал свое проклятие.
И Никки в самый последний раз отпустила руку покойной, которая окоченела и лишь нехотя опустилась на простыню. Жизнь, лишенная любви, подошла к концу, а сама Никки осталась один на один с пугающим, хаотичным одиночеством.
Она прошла по коридору и кухне, ничего не замечая вокруг. Чулан принял ее так, будто всегда принадлежал ей одной. Фигурки духов словно кланялись ей, швейный столик был прибран, кружева полностью закончены. Старшая дочь в шестнадцатом поколении, правнучка праправнучки прапрапраправнучки португальца подняла голову и увидела, как на стенах над ней светятся тканые полотна. О каком именно полотне говорила мать, она даже не задумалась. Она просто протянула руку к стене и сняла самое маленькое. Впервые за долгие годы оно соскользнуло с гвоздя, и запах ветхости показался ей нежным прикосновением.
К обратной стороне ткани был приклеен неровный клочок бумаги, скреплявший все полотно. Аккуратным почерком матери на нем были выведены цифры: 3-6-2-4-3-1. Она закрыла глаза, и в ее ушах снова зазвучали слова матери, сказанные перед смертью: «Цифры имеют значение, так уж все устроено».
Никки снова взглянула на цифры. В углу бумажки были нарисованы два почти овальных пятнышка, изящно склонившихся друг к другу. Никки знала этот знак — она видела его так часто, что никогда не задумывалась о его значении. Она посмотрела в угол. Ей было от силы лет пять, когда она впервые заметила, что точно таким же образом помечена напольная плитка в углу, на которой была изображена кучка домов где-то далеко на польдере. Она опустилась на колени и приблизила лицо к самым пятнам. Тончайшие, почти невидимые линии узоров оплетали эти два маленьких черных мазка, в которых при ближайшем рассмотрении угадывались и синие зубчики, и странные отростки внизу. Она впервые разглядела эти мелкие детали. Она выпрямилась и скрестила руки на груди, чувствуя, как по телу разливается лед, а в душе разгораются тлеющие угли.
Это была нижняя пара крыльев сине-черной бабочки португальца — точь-в-точь как описывала мать.
Знак старших дочерей.
С дотошной тщательностью она принялась разглядывать расписные плитки, прилегающие к крыльям бабочки. Баржи семнадцатого века чередовались с крыльями мельниц и крестьянками в национальных костюмах и огромных деревянных башмаках. И вот среди этого традиционного пестрого орнамента проступил еще один крошечный рисунок — неприметное вытянутое тельце бабочки, занимавшее три плитки по диагонали в сторону центра пола. Она взяла полотно и снова посмотрела на цифры на обороте. 3-6-2-4-3-1. Сначала три плитки, затем шесть плиток.
Она исследовала пространство вокруг тельца бабочки, и действительно: в шести плитках под тельцем насекомого она обнаружила один усик, в двух плитках наискосок влево и вниз — второй, в четырех плитках через центр пола — верхнюю пару крыльев, в трех плитках наискосок вверх — три пары лапок. И наконец, на одной-единственной плитке слева — крошечный крестик, окруженный зубчатым орнаментом. Бабочка-головоломка закончилась в самом переднем углу пола чулана, прямо у плинтуса в узком дверном проеме, ведущем на кухню.
Стыки вокруг этой плитки были глубже, чем в остальных местах. Она поковыряла их ногтем и тут же почувствовала, что плитка свободно сидит в пористом основании. Тогда она подцепила ее ногтем и осторожно приподняла. Под ней оказалась пустота, в которой лежал сложенный конверт.
  
Какое-то время она просто стояла на коленях, глядя в это углубление. Наконец она опустила руку и достала конверт. Она открывала его с неприятным чувством, будто вторгалась на чужую территорию.
В конверте не было личных вещей, только разного рода официальные бумаги. Договор аренды квартиры. Нотариальная опись всего домашнего имущества. Закладная на шестнадцать тысяч гульденов. Договоры рассрочки, давно уже полностью выплаченные.