Девятнадцать стражей (сборник)

– Дорогу-то найдешь? – спросил старший из людей.
– Где единожды прошел, там второй раз что не пройти…
– Как вы вообще сюда попали? – задал вопрос Дарид. – Дорога в наши края заповедана. По реке граница проведена.
– Про реку ты верно сказал, – подал голос старший. – Наше село на берегу озера стоит, и никакой реки в округе нет. Рассказывают, будто прежде была, а потом пропала. Но и сейчас иной раз появится, поблазнит взгляд и исчезнет. И на другом берегу, на этом то бишь, никто не бывал, и что здесь за страна – неведомо. А сегодня с утра мы ватагой на двух лодках сижка добывать отправились. Отгребли недалеко и всё видели. На берегу бабы с девками кучились, белье колотили. Женский пол такой, сам небось знаешь, – по одной не могут, им все гурьбой надо делать, даже мужнины подштанники стирать. Шум, гам, все как обычно. И вдруг – визг, словно медведя встретили. Мы обернулись, а там из воды такая страхолюдина лезет, что и во сне не привидится. Оно Глашку Петрову с мостков сдернуло и наутек пошло. А мы вдогон. Вшестером нам бояться нечего, опять же, багры с собой и топоры, колья рубить. Лодки у нас четырехвесельные, ходкие. За островок заплыли, там островок есть камышовый, а за ним река открылась. Прежде мы там плавали, никакой реки не видали, о ней только старики баяли, а тут – раз! – и вот она. Теперь-то знаем, как заворачивать надыть, дорога проторена. Чудище поняло, что ему от нас не уйти, и в глыбь нырнуло. Глашку тож утопило.
– Небось водяной был, – сказал кудлатый.
– Нет, – поправил Дарид. – Водяные только в сказках. А это, должно быть, Сомпан. Есть в реке такой… – помолчал и добавил – Лучше бы его не было.
– На сома, какой он пан ни есть, управу найдем, – пообещал высокий рыбак. – Кованый крюк, бечева просмоленная и жареная курица, лежалая, чтобы протухла малость. Мимо такой приманки ни один сом пройти не может. Как он крюк заглотит, надо его выводить аккуратненько на мелкое место и там уже брать. А который сом людоед, дите или девку в пучину утопил, то его на мелководье бьют дубинами до самой смерти. Есть его нельзя, его убивают и закапывают в стервозную яму.
– Правильно, – согласился Дарид.
– А ты, добрый человек, – спросил старший, – отшельничаешь или село поблизости есть?
– Села нету, но я не отшельник, у меня семья. Скоро сын должен родиться.
– Это точно! – подхватил рыбак, отличный от других рыжей шевелюрой и бородой. – Такой парень, сразу видно – девичья погибель, – зря пропадать не будет. Если уж отшельничать, так вдвоем с милашкой. Кралю-то свою где прячешь? Ты не бойся, мы не насильники, а насельники, сами люди семейные. Как мы твой бережок увидали, сразу поняли: надо сюда перебираться. У нас теснота, земли не хватает, угодьями скудаемся, а тут приволье. У твоего соседа бараны по некошеному лугу гуляют. Хорошо еще, что барашки траву выщипывают, а то и вовсе лужок забурьянел бы. А роща какова, ты погляди, ей краю не видать. И ни у одного дерева береста не снята. Погоди, года не пройдет, все переменится. Мой дед – мастер по бересте работать: туеса, короба, набирки и всякую мелочь: солоницы, шкатулки… Опять же, лапти берестяные. То-то деду раздолье будет – бересту драть! А дров сколько, березовых, самолучших. Вон на холме какая громада стоит, за три версты видать, представляешь, сколько с нее дров выйдет?
– Громаду не тронь, – раздумчиво сказал старший. – Когда лес рубишь, самое большое дерево оставляй, ежели не трухлявое. А вот корявины толстые промеж березок – их на дрова.
Дарид судорожно сглотнул, отчаянно пытаясь понять, что происходит. Не укладывалось в голове, что можно буднично, между делом обсуждать, как станут вырубать на дрова матерей.
– Хутор будем ставить на холме, но не на юру, а на южном склоне, – как о чем-то решенном говорил вожак ватаги. – Там северный ветер не так тепло из домов выдувать станет. И вроде как ручей оттуда течет. Кипень там есть, родники бьют?
– Есть кипень, – замороженно ответил Дарид. Вопрос казался бессмысленным, но раз спрашивают, надо отвечать, а о чем ты в эту минуту думаешь, никого не касается.
 
– Вот и славно, девкам недалеко по воду ходить будет. Сам-то, небось, тоже живешь на теплой стороне?
– Да, там.
– Кличут тебя как?
Никто Дарида никогда не кликал, но ведь спрашивают, человеческими словами, и надо отвечать…
– Дарид.
– Давыд, что ли? Всем ты парень ладный, а голос скрипучий, что у старого дерева, не сразу разберешь. Да ты человек семейный, тебе песен с девками не петь. Я так понимаю, что раз ты тут первый поселился, то и хутор назовем Давыдово. Место для жилья удобное. Березняк со склона сведем, разобьем огороды. У реки покосы, берег в порядок приведем, чтобы не камыши были, а заливные луга. Вон тама пашню подымем, урожаи по целине должны быть хорошие, а как назема навозим, то и вовсе золотой землица станет, стократ отблагодарит. От рощи тоже малость оставим, чтобы девкам было куда за грибами ходить, а старикам веники резать…
Трудно сказать, как еще хотел обустроить старшой Даридову землю на свой стайный манер, но в эту минуту мучительное непонимание сменилось ясным осознанием, что надо делать. Случаются в ноябре тихие дни, когда последний лист упал с ветки, воздух промыт вчерашними дождями, а весь мир виден насквозь, и нет в нем никакой тайны. Такая же сквозная ясность осияла Дарида. Неважно, что пришельцы добрые люди, добро и зло только кажутся поверхностному взгляду. Тут речь об ином. Стройная жизнь против стайной, у каждой своя правда, свое добро и зло. О чем еще вопрошать, какой выбор вершить?
Тонкие колышки у Дарида всегда наготове. Первым Дарид прибил вожака, вторым длинного.
– Брось лук! – крикнул рыжий и упал, просаженный колышком насквозь.
Кто-то кинулся бежать, а кудлатый вырвал из-за кушака топор и бросился на Дарида, но и его Дарид прибил насмерть, как прибивал когда-то волков на Курумовой земле.
Остановился, убрал колышки и стрелялку, отер пот со лба. Шестеро лежали бездыханными. Слабо в них душа держится, зверь и то сильней за жизнь цепляется.
Теперь никто не захочет сводить рощу, рубить на дрова материнские березы, нарушать правила стройной жизни. На том берегу не осталось никого знающего, как можно сюда проплыть, и угрозы миру больше нет.
Мертвецов Дарид свалил в поганую яму на пожрание Мухляку. А куда еще? – тут не ихняя земля, даже права на могилу убитые не имеют. Царства да государства остались на том берегу, а здесь свой мир.
Оставалось дело, о котором Дарид старался не думать. За свою не такую короткую жизнь Дарид ни разу не был на берегу реки, хотя ходу туда меньше получаса. Порой с холма Дарид любовался синеющими далями противоположного берега, но к воде не ходил никогда. Не то чтобы нельзя было выбираться к урезу воды, но Дарид брезговал, потому что там жил Сомпан. Почему так случилось, он и сам не мог сказать, просто некогда маленький Дарид, расспрашивая папеньку о мироустройстве, спросил и о реке. Папенька разъяснил, что река вовсе не река, а граница, на том берегу волшебная страна, где обитают стайные люди. Соваться на тот берег – значит искать себе смерти, а миру гибели. А на берегу и в самой реке владычествует Сомпан, крайний из здешних обитателей. Папенька не сказал бы о нем, если бы любопытный Дарид не спросил, кому принадлежит река. И раз вопрос задан, то папеньке пришлось отвечать. Но помянул папенька речного соседа неохотно, и губы покривил так, что навсегда отбил у Дарида охоту иметь дело с Сомпаном.
Однако теперь пришлось идти, искать Сомпана.
Сомпан лежал на мелководье, уронив башку на длинные трехпалые руки. Мокрая кожа была пестра, словно щучье брюхо. Ног у Сомпана не было, они срослись в широкий ласт, помогающий хозяину плавать.
«Не человек, а дюгонь», – неприязненно подумал Дарид, хотя дюгоня ни разу не видел и не знал даже, что это такое. Людская память порой выкидывала с ним подобные фокусы.
– Ты зачем на тот берег плавал? – строго спросил Дарид.
Он не ждал ответа, полагая, что Сомпан не людского, а лягушачьего рода, но неожиданно Сомпан проговорил: