Остров погибших кораблей. Повести и рассказы
— Но почему в негра? Как это могло произойти? — с недоумением спрашивал губернатор. — Ведь бандит дома не вливал мне яду в рот.
— Он мог подкупить слугу, и слуга влил жидкость в питье, — отвечал Сорокин. — Это все работа гипофиза — мозгового придатка. Гипофиз выделяет особое вещество, обладающее любопытным свойством. Ничтожное количество этого вещества, впрыснутое в кровь, вызывает расширение клеток, содержащих красящее вещество. Ученые уже несколько лет тому назад делали такой опыт: впрыскивали вытяжку в кровь светлокожей лягушке — и кожа лягушки очень быстро темнела. Лягушка становилась «негром».
Губернатор сделал гримасу; ему не понравилась эта шутка.
— Гипофиз оказывает действие и на цвет кожи человека, — продолжал Сорокин.
— А лечение?
— Воздействие на тот же гипофиз.
— Так воздействуйте на него! — вскричал губернатор с таким жаром, как будто гипофиз был его смертельным врагом.
И Сорокин воздействовал. Все больные были на пути к полному выздоровлению. Мисс Люкс уменьшилась до своего нормального роста и вернула былую красоту. Подрос и Лоренцо. Но он был огорчен тем, что нос его стал как будто несколько толще прежнего. Он опасался, что ему не удастся досняться в начатом фильме и что вообще публика не признает его. Однако скоро исчез и этот недостаток. К Лоренцо вернулся его прежний нос. Все больные решили выписаться в один день. Сорокин одобрял это решение. Он мог проверять результаты лечения взаимным сравнением; к тому же излечившимся не мешало пробыть несколько контрольных дней для того, чтобы проверить стойкость достигнутых результатов.
Наконец настал и этот желанный день. Все исцеленные из группы пострадавших от Престо собрались в курзале. Несмотря на то что Сорокин был косвенно виноват в их злоключениях, больные очень горячо благодарили его за успешное лечение. Особенно прочувствованную речь сказал губернатор, который был бесконечно рад своему превращению из негра в белого человека, губернатора и капиталиста. Но окончание речи губернатора было несколько неожиданным.
— Мы никогда не забудем услуги, оказанной вами. Ваши знания, ваш талант вернули нас к жизни. Мы, — губернатор посмотрел на судью и прокурора, — не будем возбуждать преследования за тот вред, который причинил нам всем ваш гипофиз, ваши вытяжки, ваши опыты, ваши лягушки, светлокожие и темнокожие. Я взял на себя уладить ваше дело. Вам придется всего только покинуть нашу страну в возможно короткий срок. Сорок восемь часов, — больше я не могу вам дать на сборы и на отъезд.
— О, благодарю вас! — ответил Сорокин. — Мне вполне достаточно двенадцати, чтобы покинуть вашу гостеприимную страну…
* * *На палубе океанского парохода, отходившего из Нью-Йорка в Европу (Нью-Йорк-Лондон), сидел доктор Сорокин и без сожаления смотрел на уходящий берег.
Рядом с доктором сидел молодой человек в клетчатом пальто. Этого человека Сорокин заметил еще в вагоне, когда он пересекал континент с запада на восток.
— В Европу изволите ехать? — спросил молодой человек и, не ожидая ответа, повторил: — В Европу?
— Вы меня знаете? — удивился Сорокин.
— Да, я один из ваших пациентов.
— Пострадавших от Тонио Престо? Но я не помню вас. Счастье Престо, что он убит! Губернатор так зол на него за свое превращение в негра, что, попадись Престо ему в руки, губернатор сжег бы его на медленном электрическом огне!
— Да, счастье мое, — ответил молодой человек. — Счастье мое, что я не на берегу Америки. Позвольте мне пожать вашу руку и извиниться за похищение ваших чудодейственных склянок и за неприятности, доставленные вам по моей вине… Я — Тонио Престо. Я принял самую гомеопатическую дозу вашего лекарства и, как видите, несколько изменил свою внешность.
— Но ведь вы… ведь Тонио Престо убит в виде негра?
— Увы, бедный негр убит в самом настоящем своем виде. В то время я действительно «переделал» себя в негра при помощи ваших лекарств, но в моей гм… шайке было два негра: поддельный — это был я, и был настоящий. Настоящего убили, я остался жив и очень успешно, как видите, превратился опять в белого. Я хорошо запомнил назначение склянок, — помните, вы объясняли мне? — и вот… Воздух Америки мне вреден, а их всех я, кажется, недурно проучил!
И Тонио засмеялся так заразительно-весело, как никогда не смеялся уродец Престо.
ПОДВОДНЫЕ ЗЕМЛЕДЕЛЬЦЫ
1. НЕПТУН ИВАНОВИЧ ОГОРЧЁН
— Жан! Иоганн! Джон! Джонни! Джиованни!… Иоанн! Иван! Ваня! Ванюшка!
— А-а-аах! — кто-то сладко зевнул и перевернулся на другой бок. Слышно было, как заскрипели пружины кровати. Тишина. И снова первый голос начинает выкликать с разными интонациями, то повышая, то понижая силу звука:
— Жан! Иван! Джон!… — и вдруг крикнул изо всех сил: — Ванька, шельмец! Стань передо мной, как лист перед травой.
— Ах-ах, фут возьми! — За перегородкой взвизгнула пружина, босые ноги зашлёпали по полу. Кто-то засопел носом, повозился впотьмах, открыл дверь, пошарил у стены, щёлкнул выключателем.
Электрическая лампочка, висящая под потолком, осветила золотистые сосновые брёвна стен, широкое окно, завешенное плотной шторой тёмно-синего сукна, большой чертёжный стол у стены, на столе — старый номер «Известий», чертёжные принадлежности, землемерные планы, несколько книг, папки с бумагами. У другой стены, на узкой железной походной кровати лежал, заложив руки за голову, мужчина средних лет, плотный, широкоплечий, рыжеволосый, с небольшими усами и бородкой клином. Голубые, широко открытые глаза смотрели в потолок пристально, а на левой щеке виднелась отметина: глубокий красноватый шрам.
— Собирайся, Ванюша, пора! — сказал лежащий на кровати.
Ванюша ещё раз вздохнул. Уж очень хотелось ему спать. Он стоял посреди комнаты в одних трусах, заспанный, со слипающимися глазами. Лицо его имело полудетскую мягкость и округлённость черт, а чёрные жёсткие волосы стояли ёжиком. Он поднимал брови, чтобы глаза скорее раскрылись, шевелил губами и разбрасывал руки в стороны, разминаясь после сна. Потом подошёл к окну, отдёрнул занавеску и, глядя в непроницаемый мрак, сказал:
— Темно ещё, Семён Алексеевич!
— Пока соберёмся, в самый раз будет, — отвечал Семён Алексеевич Волков.
Ванюшка Топорков вышел в другую комнату и зажёг там свет. Эта комната была такой же, как и первая. Кровать, простой стул, полка с книгами над небольшим столиком и шкафчик у кровати составляли всю её обстановку. Ни в одной из этих комнат не видно было печки. Зато, если нагнуться, под столом можно было заметить пластинки электрического отопления. Это высшее проявление электрификации в домашнем быту так не шло ко всему облику бревенчатой избушки.
Ванюшка Топорков начал сборы, не переставая говорить из-за перегородки. У него был своеобразный недостаток речи: Ванюшка не выговаривал шипящих «ж», «ш», «щ». Вместо «ж» и «ш» у него выходило «ф», а вместо «щ» нечто среднее между «в» и «ф», но ближе к «ф». Любимой его присказкой было «шут возьми», причём у него получалось «фут возьми». Чем больше он волновался, тем больше картавил.
— Семён Алексеевич. Какой я сон видел. Как будто приплыл к нам больфуффий фельтобрюхий кит, лёг на крыфу нафего дома и раздавил его, как яичную скорлупу. Мофет это быть?
— Выдержит крыша, не бойся. Что ты там долго возишься?
— Сейчас, Семён Алексеевич.
Ванюшка открыл шкаф и вынул оттуда теодолит особого устройства, треножник, землемерную цепь, резиновый мешок. Нагрузив всё это на себя, он вышел в другую комнату. Волков уже поднялся с кровати и усиленно занимался гимнастикой.
Ванюша смотрел на него, невольно повторял все его движения, сначала потихоньку, а потом, бросив вещи на пол, по-настоящему. Он приседал, вставал, размахивал руками, нагибался, разгибался и, наконец, удовлетворённый, закончил:
