Ювелиръ. 1809 (СИ)
— Иван Петрович, — голос предательски сел. — Вы хоть понимаете, что это… Это же золотая жила.
— Понимаю, — дернул щекой старик. — Чай, не лаптем щи хлебаю.
— Тогда почему? В чем подвох?
Нахмурившись, Кулибин почесал бороду, оставляя на седине черные масляные полосы.
— Подвох ему… — проворчал он. — Идея чья была? Твоя. Без подсказки я бы с пружинками всю жизнь колупался. Это раз.
Помолчав, он уставился в окно, где серый дождь полосовал стекло.
— А второе… Ты меня с печи стащил, парень. Дал угол, дал железо. Но не это важно. — Он вздохнул. — Радостно, когда мечты исполняются, понимаешь? Мы с тобой, Григорий, теперь в одной упряжке: телега перевернется — вместе костей не соберем. Зато если в гору пойдет…
Махнув рукой, словно отгоняя назойливую муху, он закончил:
— Короче. Подпиши там, где место для подписи. И давай думать, почем это продавать. Я мыслю, рубля по три за штуку — в самый раз. Казне скинем, конечно.
В горле першило. В мире, где ближнего норовят продать за медный грош, сидел этот немытый гений и по-мужицки, по совести делил со мной империю. Просто так.
Притянув лист, я расписался той самой стальной ручкой, оставляющей жирный, черный след. Я прикинул стоимость материала и усмехнулся. Наверняка себестоимость не больше полутора рублей.
— Три рубля — это благотворительность, Иван Петрович. Пять. И сменные баллоны с чернилами — отдельно. Еще полтинник. Чернила, кстати, предлагаю варить свои, особые, чтобы не выцветали.
Хмыкнув в бороду, Кулибин блеснул глазами — искра в них была не бесовская, а вполне человеческая, жадная до дела.
— Ишь ты, хваткий. Ладно, пять так пять.
Сгребя бумаги, он тяжело поднялся, хрустнув коленями.
— Пойду я. Там у меня клапана притирку проходят, нельзя им остывать.
У двери он замер, обернувшись через плечо:
— А Юсуповой скажи, пусть горный хрусталь матовый берет. Будет ей туман, раз так приспичило.
Дверь захлопнулась, оставив меня одного. Эскиз колье лежал передо мной. Мысли витали далеко от бриллиантов. Удивил старик, удивил.
В конце декабря снегопады зарядили сутками, превратив столичные улицы в непролазное месиво, где вязли даже лихие курьерские тройки. Зато в «Саламандре» было уютно и тепло: печи жарили на совесть. Дух горящей березы густо переплетался с ароматом крепкого кофе и шлейфом французских парфюмов: светские дамы, считавшие теперь своим долгом лично отметиться в мастерской, шли нескончаемым потоком, даже если ничего покупать не собирались. Им больше нужна была галочка в светском расписании. Мадам Лавуазье даже взяла себе пару помощниц, чтобы проще было работать.
Разбирая утреннюю почту, Ефимыч выложил поверх счетов за уголь и металл конверт из плотной, кремовой бумаги. Выдавленный на клапане герб Зимнего дворца смотрелся настолько четко, что, казалось, о его грани можно порезаться.
— Нарочный был, — он потер усы. — Важный, в эполетах. Велел передать лично в руки.
Сломав печать, я пробежал глазами текст. Приглашение на Большой Новогодний бал. Не просьба, а повестка. Явиться, блистать, соответствовать.
Вечером заглянул Воронцов. Алексей давно стал в доме своим: гонял чаи с Варварой Павловной, часами сидел у меня, пуская дымные кольца в потолок. Сегодня, впрочем, он был непривычно молчалив. Хмурился, нервно вертя в пальцах погасшую трубку.
— Случилось чего, Леша? — я не отрывался от чертежа нового пресса для корпусов.
Подняв взгляд, Воронцов отложил трубку.
— Дело есть, Гриша. Личное. Я решил сделать предложение Варваре Павловне.
Новость, конечно, не громом среди ясного неба грянула — слепым надо быть, чтобы не заметить их переглядываний, — но укол все равно прошел чувствительный. Варвара была фундаментом, несущей конструкцией всего быта «Саламандры». Без нее я утону в счетах, склоках и дрязгах за неделю.
— Ты серьезно? — внутри шевельнулся мелочный, гадкий эгоизм. — Леша, ты меня без рук оставляешь. Кто будет с поставщиками лаяться? Кто проследит, чтобы все тикало как часы?
— Наймешь приказчика, — отрезал Воронцов тоном, не терпящим возражений. — Пойми, Гриша. Она дворянка, вдова офицера, а живет здесь… на птичьих правах. Экономка у холостяка. В свете уже шепчутся. Я хочу вернуть ей имя. И дом. У меня под Тулой имение, пусть не дворец, но крыша не течет и доход приносит.
Он смотрел упрямо, по-офицерски:
— Я ее забираю. Свадьба после Рождества. Так что ищи замену. И да, приглашаю на торжество.
Крыть было нечем. Он прав, а я не имею ни малейшего права удерживать её при себе, словно удобную, многофункциональную мебель.
— Рад за вас. — Слова дались легко, хотя было тоскливо. — Честно. Она заслужила. А ты… везучий, Воронцов. Такую женщину из-под носа увел.
Алексей расслабленно откинулся на спинку стула, пряча улыбку:
— Ну, извини. Сам виноват, что вовремя не разглядел.
Дверь с грохотом распахнулась, впуская в тепло кабинета клубы морозного пара. На пороге, занимая собой половину пространства, возник граф Толстой — в распахнутой медвежьей дохе и с пунцовым от холода лицом.
— Ну что, заговорщики? — его бас заставил стекла в шкафах задребезжать. — Слыхали, нас во дворец зовут? Танцевать будем, мастер? Или как?
После той ночи на Мойке Толстой изменился. Не стал добрее или мягче — упаси Боже, остался тем же наглым и хамоватым. Однако из взгляда исчезла брезгливость, с которой он взирал на нас поначалу. Мы вместе нюхали порох, вместе тушили пожар. Теперь я стал для него «своим», человеком, с которым можно идти в разведку, даже если этот человек понятия не имеет, с какой стороны браться за шпагу.
— Танцевать — увольте, граф, — отозвался я. — Ноги казенные, жалко.
Сбросив шубу на кресло, Толстой плюхнулся на диван.
Он хохотнул.
— Ты, кстати, во что рядиться надумал?
— Фрак новый пошил. У Фрелиха.
— Фрелих — дело, — одобрительно кивнул граф. — Но тряпки — вторично. Главное — морду держать.
Подавшись вперед, он согнал с лица ухмылку:
— Там, на балу, стрелять не принято, зато словом убивают наповал. Первое: не кланяйся никому ниже положенного регламента. Ты теперь Поставщик Двора, фигура. Начнешь перед каждой фрейлиной хребет гнуть — засмеют. Смотри на них… как в тире. Прикидывай траекторию выстрела — в лоб, в сердце. Это успокаивает и взгляд делает правильным. Тяжелым.
Воронцов усмехнулся, раскуривая трубку:
— Федор Иванович у нас магистр психологической атаки.
— А то! — Толстой подмигнул. — Второе: Коленкур. У него давно интерес к тебе. Этот лис обязательно полезет с любезностями. Улыбайся, но рот держи на замке. Французы болтливы, их чужое молчание до белого каления доводит. Пусть сам себя накручивает.
Он продолжил загибать пальцы в перчатках:
— И третье. Если кто из «старой гвардии», из екатерининских недобитков, начнет ядом плеваться — не отвечай. Посмотри так… с жалостью. Мол, бедняга, совсем сдал, маразм крепчает. Это их бесит вернее пощечины.
Инструктаж вышел своеобразным. Бретер учил выживанию на паркете, а разведчик Воронцов добавлял тактические детали: кто кому должен, кто с кем спит, чья звезда восходит, а чья закатывается. Я «мотал на ус», составляя в голове карту минного поля.
В день бала «Саламандра» напоминала разворошенное гнездо. Сияющая от счастья Варвара Павловна — предложение явно было сделано по всей форме — лично проверяла мой галстук.
— Осторожнее там, Григорий Пантелеич, — шептала она, одергивая фалды фрака. — Там ведь… зверье.
— Не бойтесь. — Я улыбнулся отражению в зеркале, откуда на меня смотрел подтянутый господин с жестким, колючим взглядом. — У меня надежная защита.
Зимний дворец пылал жаром тысяч свечей. В огромных залах сквозило — гигантские окна выстужали помещения, заставляя дам в декольте зябко кутаться в шали. Зато букет запахов сшибал с ног: воск, пудра, испарина сотен тел и дорогое шампанское.
По Иорданской лестнице мы поднимались треугольником, как штурмовая группа. На острие — я. Справа — Толстой в парадном мундире. Слева — Воронцов, скромный, незаметный.