Ювелиръ. 1809 (СИ)
Обернувшись, Александр вновь стал тем холодным сфинксом, которого боялись и уважали в Европе.
— Михаил Михайлович, Алексей Андреевич. Приказываю форсировать переговоры. Почву подготовить немедленно. Катишь будет в ярости — ждите слез, истерик, гневных писем к матушке. Все это игнорировать. Вопрос государственной важности должен быть решен как можно скорее.
Обойдя стол, он тяжело упал в глубокое кресло, и потер виски. Боль от разрыва семейных уз его нервировала. Момент требовал немедленного вмешательства, смены декораций, иначе мрачная меланхолия могла затопить остаток ночи. Сперанский, чувствуя этот опасный ритм, решил действовать без прелюдий.
— Ваше Величество, позвольте отвлечь вас от материй династических делами сугубо прикладными, — мягко произнес он, извлекая из папки свежий лист. — Новость, способная порадовать не сердце, но, по крайней мере, казну.
Бумага легла на зеленое сукно. Александр с видимым усилием разлепил веки, заставляя себя вернуться из тверских далей в петербургский кабинет.
— Проект указа… — голос его был глух. — О передаче в казну привилегии на выделку «несгораемых шкафов»… Конструкции механика Кулибина и мастера Саламандры.
В потухшем взгляде императора блеснула искра. Слухи об этом изобретении уже гуляли по коридорам дворца.
— Патент передается короне добровольно, — продолжил Сперанский. — Авторы испрашивают лишь десять процентов отчислений с прибыли. Условия, смею заметить, редкой щедрости.
— Несгораемый шкаф… — Александр потянул документ к себе, вчитываясь в ровные строки. — Тот самый, о коем говорят, что он не имеет ключа? А ну как пожар, Михаил Михайлович? Как извлекать бумаги? Вместе с пеплом?
— Испытания огнем проведены, государь. Секрет в двойных стенках: межстальное пространство заполнено интересной смесью. При критическом нагреве смесь высвобождает воду, создавая внутри паровую баню. Ассигнации могут отсыреть, но в пепел не обратятся. Однако главная гордость мастера — защита от лихих людей.
Сперанский позволил себе улыбку:
— Неофициальную проверку брони учинил лично граф Толстой.
Брови Александра изумленно поползли вверх.
— «Американец»? Каким же образом?
— Самым для него естественным. Граф разрядил в образец свой английский пистолет. С пяти шагов, практически в упор.
— И каков итог? — в голосе императора проснулось мальчишеское любопытство.
— Броня выстояла. Свинец расплющился о внешнюю пластину.
Тень улыбки впервые за этот долгий вечер разгладила морщины на лбу государя.
— Надо же, — протянул он с усмешкой. — Выходит, наш Саламандра нашел единственно верное применение талантам Федора Ивановича. Вместо того чтобы дырявить гвардейцев на дуэлях, бретер теперь испытывает броню для казны. Похвально.
Сперанский добавил:
— Касательно охраны мастера имею доложить особо, Ваше Величество. Граф Толстой к обязанностям приступил. Рвение проявляет излишнее, однако эффективность его методов сомнению не подлежит. За истекшую седьмицу им пресечены две попытки злоумышленного проникновения.
Александр нахмурился.
— Подробнее.
— До прямых столкновений не дошло. Некие подозрительные личности, замеченные у дома мастера, были… удалены. — Сперанский подобрал слово с бюрократическим безразличием. — Поутру обнаружены тела. Связь с графом не доказана, но совпадения любопытны. Толстой действует на упреждение, жестко. Его репутация ныне такова, что «лихие люди» предпочитают обходить Невский проспект стороной.
Император задумчиво забарабанил пальцами по подлокотнику. Мозаика складывалась удивительная. Саламандра создает механизмы. Он, сам того не ведая, стал громоотводом для одного из самых неуправляемых людей Империи, направив разрушительную энергию «Американца» в полезное русло.
— Идея со шкафами мне по душе, — произнес он наконец, принимая решение. — Это щит для казны.
Перо скрипнуло, оставляя на бумаге размашистый императорский росчерк.
— Быть по сему. Дайте бумаге ход, Михаил Михайлович.
Отложив перо, Александр посмотрел на Сперанского уже другим, цепким, деловым взглядом. Меланхолия отступила перед прагматизмом.
— И раз уж речь зашла о мастере… Негоже ему простаивать. Гильоширная машина. На каком этапе?
— Идет проектирование, государь. Финальные чертежи обещаны к весне.
— Добро. Мне докладывали, Монетный двор подготовил целую книгу с претензиями и вопросами по технической части. Передайте этот фолиант Саламандре. Пусть подготовит развернутые ответы. Письменно. И передайте ему, чтобы выставил за эту консультацию счет в Казначейство. Труд такого специалиста должен оплачиваться звонкой монетой.
Гроза, наполнявшая кабинет последние полчаса, наконец рассеялась. Государь откинулся на спинку кресла, и Сперанский, чутко уловив перемену атмосферы, решил коснуться материй более тонких. Слабость Александра к новшествам, будь то изящная механика или высокое искусство, была известна — это был ключ, открывающий многие двери, когда прямые доводы бессильны.
— Боюсь, однако, голова мастера ныне занята иным, — заметил Михаил Михайлович. — Ваша августейшая матушка изволила поставить перед ним задачу, граничащую с невозможным.
Уголки губ Александра дрогнули в усмешке. Характер Марии Федоровны, ее любовь испытывать фаворитов на прочность, был ему знаком лучше, чем кому-либо.
— Малахитовый гарнитур к балу? — спросил он. — Слухи дошли и до меня. Что ж, любопытно будет наблюдать, как он выпутается. Матушка умеет загонять в тупик даже самых искушенных.
— И тем не менее, он находит время для большой политики, — продолжил Сперанский вкрадчиво. — Концепция дара для императрицы Жозефины им уже разработана. Но примечательно иное, государь: исполнение сего ответственного заказа он всецело доверил своим подмастерьям.
Александр вскинул на министра внимательный взгляд.
— Всецело?
— До последнего штриха. Передал чертежи, провел наставление и отстранился. Это свидетельствует о рождении школы.
Александр медленно кивнул, глядя на пляшущие в камине языки пламени. Саламандра, буйный граф Толстой, несгораемые шкафы… Странное, почти мистическое сплетение судеб. В глазах императора этот безродный ювелир перестал быть ремесленником. В нем проступали черты иного порядка: человека, способного выстраивать структуры, организовывать хаос и подчинять себе обстоятельства. Даже дикого зверя — «Американца» — он сумел приручить и впрячь в свою телегу. Такой человек, свободный от сословной спеси и преданный лишь делу, был нужен России.
Мысль императора, сделав круг, вновь вернулась к больной теме.
— Визит сестры в мастерскую был предсказуем, — произнес он, не отрывая взгляда от огня. — Катишь обладает звериным чутьем на силу. В Саламандре она увидела творца символов. И возжелала заполучить его талант в свою свиту.
Помолчав, Александр поднялся и подошел к камину. В его позе, в повороте головы Сперанский узнал выражение стратега, нашедшего на доске неожиданный ход.
— Она жаждет гарнитур для Твери… Что ж. Это открывает перспективы. Михаил Михайлович, Алексей Андреевич, поразмыслите вот над чем.
Они подались вперед, обратившись в слух.
— Коли брак с Ольденбургским свершится, Екатерина станет полновластной хозяйкой огромной губернии. Ее «малому двору» понадобятся атрибуты власти. Не безделушки, а регалии.
Александр протянул руки к теплу, словно согреваясь от холода собственных мыслей.
— Поговорите с мастером. Пусть он займется созданием… назовем это «тверской короной». Разумеется, не в прямом смысле, упаси Бог. Но нечто, что подчеркнет ее статус. Диадема, особенная парюра, быть может, стилизованный скипетр. Пусть это станет нашим свадебным даром.
Император резко обернулся.
— Который намертво привяжет ее к Твери. Который сделает ее символом того края, а не символом московской фронды и заговоров. Пусть ее неуемные амбиции найдут выход там: в меценатстве, в устройстве губернских дел, в блеске ее собственного двора. Пусть она возомнит себя тверской царицей. И забудет дорогу в Петербург.